ЗЕЕВ ЦАХОР: Босяк и Альталена


Давид Бен-Гурион

У каждого из них было несколько прозвищ, в том числе тех, которые они дали друг другу. Давид Бен-Гурион и Владимир-Зеев Жаботинский, два разных характера, две разные судьбы, два разных еврея.

 

Можно долго спорить о роли личности в истории, но не тогда, когда речь идет о зарождении национально-освободительного движения. Его успех зависит почти исключительно от лидеров, их интеллекта и морального облика.

Вопреки общепринятому мнению, национальное движение арабов, еще не назвавших себя палестинцами, и сионизм — почти ровесники. «Палестинское» движение старше, чем нам кажется. Почему же оно не принесло своему народу ничего, кроме нищеты и ненависти к соседям, в то время как евреи создали свое государство и за считанные десятилетия превратили его в крошечную, но мощную державу? Разница в лидерах: основатели сионистских движений были масштабными личностями, мыслителями и неутомимыми тружениками.

Основателем политического сионизма стал Теодор Герцль, еврей настолько ассимилированный, что не позволил сделать обрезание своему сыну Гансу. О таких революционерах мы когда-то читали: «страшно далеки они от народа». Страшно далекий от народа Герцль тем не менее сумел изменить народное сознание. Герцль убедил свой народ в том, что Геула — окончательное освобождение — возможно уже сегодня.

Вослед Герцлю пришел Хаим Вейцман, сумевший изменить сознание уже не евреев, но европейцев. Проникновение идеи еврейского государства в их умы — его заслуга.

В отличие от них, Давид Бен-Гурион был великим практиком. Его детище не идеи. Его великий проект — «государство в пути». В 1948 году Бен-Гурион провозгласил независимое государство Израиль, фактически существовавшее до ухода британцев.

Почему именно он, этот маленький смешной человек, чьи фотопортреты украшали израильские пляжи середины 90-х годов прошлого века? Наклеенный на картонные щиты, он указывал путь к морю: вниз головой, пузатый, в необъятных сатиновых трусах, болтая в воздухе худыми босыми ножками. В Одессе таких называли босяками, и мы еще вернемся к этому словечку, произнесенному в свое время Зеевом Жаботинским.

А ведь, казалось бы, у истории были все основания короновать на роль главы правительства Владимира Жаботинского, и без того увенчанного многочисленными титулами — глава Бейтара, главнокомандующий ЭЦЕЛом, председатель ревизионистской партии, президент организации ЦАХОР. Но нет, первым премьер-министром еврейского государства стал Давид Бен-Гурион, не носивший пышных титулов, над которыми смеялись бы участники рабочего движения. Всего-навсего секретарь «Сохнута». Просто секретарь, без эпитета «генеральный».

Из литераторов — в политики

Жаботинский рано вступил в сионистское движение. Уже в 1903 году в возрасте 23 лет он был избран делегатом Шестого сионистского конгресса от Одессы, где и без него было немало достойных кандидатур — Бялик, Равницкий, Дизенгоф. К этому времени он успел прославиться как писатель и переводчик, побывать в Риме в качестве корреспондента двух одесских газет. В Италии он завершил образование (впрочем, такие люди никогда не завершают образования, ибо учатся всю жизнь) и оттуда вывез псевдоним Альталена, что по-итальянски значит «качели». Говорят, прозвище было выбрано случайно, потому что на момент выбора он еще плохо знал итальянский. Но псевдоним оказался стойким и по-своему отражал характер героя.

Жаботинский трудился в газете «Одесские новости», сочинял пьесы, которые шли в городском театре, и за несколько лет успел стать основателем южнорусской литературной школы. Многие одесские писатели в то время смотрели на него как на мэтра, хотя впоследствии превзошли его литературной славой.

Первая встреча Жаботинского и Бен-Гуриона могла бы произойти накануне Шестого сионистского конгресса. Бен-Гурион, тогда еще просто Давид Грин, был на шесть лет младше Жаботинского и только-только вступил в сионистскую рабочую партию «Поалей Цион» — «Рабочие Сиона». Деятельный Грин, который всего через несколько лет, в двадцатипятилетнем возрасте, получил от товарищей по партии прозвище Старик, во всем уступал Жаботинскому. Он родился в маленьком городишке Плонске, чье польское название особенно забавно звучит на иврите — «плони» по-еврейски значит «неизвестный, безымянный». В общем, город Безымянск, и в этом Безымянске Грин окончил хоть и реформированный, но хедер, где учился не на идише, а на иврите. Но все-таки хедер, не русская гимназия и не университет в Риме. В отличие от Жаботинского, определение «блестящий» никак не подходило к Давиду Грину. Он не был полиглотом, а Жаботинский говорил на семи языках и писал стихи на пятнадцати.

Впрочем, многие деятели сионистского движения происходили из местечек и учились в хедерах. Их европейское образование далось им тяжелым трудом. Они стали интеллигентами, то есть людьми, любящими и умеющими читать, умеющими находить в книгах нужную информацию. И Давид Грин тоже превратился из местечкового «бухера» в интеллигента. Со временем он собрал огромную библиотеку и никогда не ставил на полку книгу, которую не читал. Он не был позером. Книжные собрания, которые туристы наблюдают в домике Бен-Гуриона в кибуце Сдэ-Бокер, — не декорация.

Но если интеллигент ищет в книгах ответы на вопросы, то интеллектуал умеет задавать вопросы, переворачивающие сознание. И таким интеллектуалом был Владимир Жаботинский. Он не только читал книги, он их писал. В этом была его сила и его слабость. Интеллектуал не может быть лидером политического движения. Постоянно задавая неудобные вопросы, интеллектуал пребывает в сомнении, «качается на качелях» (вот она, Альталена!). Сомнения мешают ему бросить солдат в бой — качество, необходимое командиру.

В ожидании геноцида

Давид Грин, человек дела, не только говорит о сионизме — он совершает алию и превращается в Бен-Гуриона. Это происходит в 1906 году — время первых кибуцев, время освоения земли. Он сразу погружается в гущу народной жизни, и очень скоро его избирают главой палестинского отделения партии «Поалей Цион». «Поалей Цион» руководствовались идеями сионистского марксизма. Необходимо переселить в Эрец-Исраэль еврейских пролетариев и еврейских буржуа. В Европе они слишком сплочены перед лицом антисемитизма. В Эрец-Исраэль между ними непременно начнется классовая борьба, которая приведет к пролетарской революции. Бен-Гурион свято верил в эти идеи — до поры до времени.

В 1915 году Бен-Гуриона, как и 50 000 других евреев, высылают из Палестины — власти Оттоманской Турции считают, что сионистская деятельность вредит интересам империи. Изгнанники собираются в Александрии. Давид Бен-Гурион ходит по городу этаким младотурком — с пышными усами, в турецкой феске. Он и вправду успел сблизиться с турецкой интеллигенцией, поучиться в Стамбульском университете, так и не окончить его и проникнуться идеей призыва молодых евреев в оттоманскую армию. Здесь, в Александрии, и происходит его первая встреча с Зеевом Жабботинским, а точнее, серия встреч. Силы их неравны: Бен-Гурион по-прежнему кажется местечковым парнем, только теперь это не польское, а турецкое местечко. Он провинциальный еврей из глухого уголка Оттоманской империи, но зато хорошо знает этот уголок — Палестину. Он сам вместе с халуцим копался в ее песке и таскал ее камни. Жаботинский, высокомерный, раздражительный европеец и гражданин мира, лелеет грандиозные идеи, мало связанные с действительностью. Они обсуждают вероятные итоги Первой мировой войны. Идея Жаботинского состоит в том, чтобы отправить еврейских делегатов на мирную конференцию, которой завершится война. Евреи воевали в Первой мировой, они полноправные участники сражений, и им тоже полагается своя доля в переделе мира. Этой долей и станет Палестина.

Идея Жаботинского опасна. В 1915 году турки устроили геноцид армянского населения и готовили ту же участь для евреев Эрец-Исраэль. По иронии судьбы, евреев спасли немцы — партнеры Турции по военной коалиции. Бен-Гурион, сторонник «оттоманизации» сионистского движения, смотрел на евреев и турок с близкого расстояния, и его подход был гораздо более практичным.

Бен-Гурион и Жаботинский не понимают друг друга. Их пути ненадолго расходятся. Жаботинский уезжает в Лондон, где организовывает Еврейский легион в составе Британской армии. Бен-Гурион отправляется в Америку, и здесь выясняется, что он не во всем поддерживает родное движение «Поалей Цион». Начинается дискуссия: в «Поалей Цион» по-прежнему верят в классовую борьбу между пролетариатом и буржуазией, а Бен-Гурион, вероятно, под влиянием Жаботинского, пытается уверить их, что мир катится совсем в другую сторону. Будущие войны будут межнациональными: поднимет народ на народ меч. В этих дискуссиях возникает будущая основа мягкого израильского социализма, «социализма с человеческим лицом»: евреи должны не воевать между собой, но сотрудничать.

Там же, в США, Бен-Гурион встречает Полу, главную женщину своей жизни. Он вступает в Еврейский легион на территории США и вскоре женится на Поле. Пола ничего не знает о Еврейском легионе и планах своего жениха. После свадьбы Бен-Гурион внезапно объявляет беременной жене, что едет воевать в Палестину. Пола в ужасе. Она вообще не знает, что такое Палестина и где она находится. Мысль о войне повергает ее в отчаяние. Она рыдает. Ей кажется, что если Давид и выживет, то, скорее всего, вернется калекой.

И тогда Бен-Гурион обещает ежедневно отправлять письма молодой жене. Он сдерживает слово: через океан движется поток посланий, написанных на прекрасном иврите. Давид пишет о волнах, которые вот-вот принесут к нему Полу, и он тотчас заключит ее в свои объятья. Все хорошо, но Пола не знает иврита и ни слова не понимает в пламенных посланиях мужа.

Еврейский легион должен сражаться вместе с Британской армией за освобождение Палестины из-под власти Оттоманской империи. Лидеры сионистского движения надеются, что Британия поможет им создать на родине предков национальный дом для еврейского народа. Жаботинский приходит в Палестину вместе с британцами. Он — единственный офицер-еврей в британской армии. Он также один из немногих, кому действительно довелось воевать в составе Еврейского легиона, потому что Первая мировая война закончилась раньше, чем основные силы Легиона вступили в Палестину. На фуражке Жаботинский носит ярко начищенную офицерскую кокарду, и сподвижники Бен-Гуриона тут же дают ему новое прозвище — Кокарда. Он же называет их босяками, и неудивительно. Давид Бен-Гурион с трудом сумел выслужиться до звания ефрейтора. И тогда и сейчас бытовало немало армейских анекдотов о простоватой тупости вояк ефрейторского звания. Бен-Гурион и его соратники по Легиону и рабочему движению живут в палатке, охраняют тюрьму, где сидят пленные турки, а Жаботинский находится в ставке генерала Алленби в Рамле. Он гражданин мира и мыслит глобальными категориями — не чета «босякам». Жаботинскому удобнее с бумагами, чем с «личным составом». Он окружает себя интеллектуалами и встречается с влиятельными людьми.

Барыня Иоанна

В те годы различие между Бен-Гурионом и Жаботинским проявляется очень ярко. Жаботинский — воин, поэт и философ, но не политик. Политика требует постоянного присутствия в партии. Нужно «держать руку на пульсе» и не гнушаться бесконечной черной работой. Однако политическая возня раздражает Жаботинского. Он «качается на качелях» — когда сионизм и спасение евреев надоедают ему, удаляется в личный оазис из стихов, языков, переводов, литературы и публицистики. Бен-Гуриону некуда бежать. Политика — его жизнь. Ему не лень тысячи раз повторять одно и то же, общаясь с рядовыми членами партии.

Но Бен-Гуриону удается преодолеть местечковую ограниченность. Он и его товарищи-босяки понимают: только у Жаботинского есть ключ к британским коридорам власти, и поэтому только он сможет помогать Хаиму Вейцману и быть их представителем в Лондоне. «Босяки» — лидеры рабочего движения — оставляют за Жаботинским место главы Рабочей партии. Они уговаривают его принять их предложение и возглавить движение. В 1920 году происходят первые выборы в будущий кнессет. Как и в наши дни, за место в еврейском парламенте борются 20 списков. Один из них — Рабочий союз. Место главы союза отведено Жаботинскому, но тот колеблется. Отсидев в британской тюрьме за организацию Еврейской самообороны из остатков Легиона, он уезжает в Лондон, где воссоединяется с женой — бывшей одесситкой Иоанной Жаботинской. А кнессет так и не начинает работу — это произойдет только после провозглашения независимости государства.

Владимир-Зеев и Иоанна хотят жить вместе и строить дом. Но где? В Палестине? Иоанна, настоящая барыня, и слышать не хочет о жаркой стране, где по дорогам рыщут бедуинские разбойники. Лидеры сионизма приветствовали идею труда на земле, но влюблялись все-таки в изящных городских девушек, а не кибуцниц с измазанными глиной ногами. Может быть, стоит поселиться в Варшаве, где больше евреев, чем во всей Палестине, или в Лондоне, где кипит мысль и рождается будущее? Вопреки логике Жаботинские переезжают в Париж, но так и не создают семью и дом. История их любви полна разлук и расстояний. Домом Жаботинского, по его собственному признанию, стало купе поезда.

В 1921–1922 годах в жизни Жаботинского и Бен-Гуриона происходят важные перемены. Жаботинский не был гедонистом, но не был и халуцем, жизнь в Эрец-Исраэль — не для него. С 1922-го он понемногу отходит от руководящей роли в сионистском движении. В то же время в 1921 году Бен-Гурион окончательно становится жителем Эрец-Исраэль и больше не покидает страну. Страна Израиля для него теперь не символ возрождения, а место жительства. Он даже готов присоединиться к «гдудей авода» — «рабочим полкам», но условия жизни там ужасные, и Пола никогда не согласилась бы на это. (Остается загадкой, как она в конце концов последовала за мужем в кибуц Сде-Бокер.) А начиная с 1925 года между Бен-Гурионом и Жаботинским происходит настоящий разрыв, в итоге приведший к залпу по кораблику с роковым названием «Альталена».

В 1925 году начинается Четвертая алия. Речь уже не идет о том, чтобы купить у арабов один или два дунама земли. За 1924–1925 годы в Палестину прибывают 60 000 евреев, и ишув почти удваивается. Происходит великая революция в жизни евреев Эрец-Исраэль. Но Жаботинский, занятый почти исключительно публицистикой, и тут не меняет образа жизни и места жительства. Он бросает вызов всему рабочему движению. «Я буржуа, — пишет он, — и сын буржуа. Я был, есть и останусь буржуем». Это провокация, которую заметили все. Жаботинский открыто порвал с рабочим движением и его руководителями-босяками. Качели качнулись и вынесли его за пределы сионистского движения, которое в то время было сплочено вокруг идей социализма и еврейского труда.

В 1931 году стало ясно, что у Хаима Вейцмана должен появиться преемник, и только Жаботинский годится на эту роль. Но он отказывается, намереваясь покинуть сионистское движение. Жаботинский становится лидером нового движения — ревизионизма, более подходящего для «буржуев». Ревизионисты видят еврейское государство либерально-демократическим, похожим на страны Европы, а не государством рабочих и крестьян. Ревизионистское движение набирает обороты, оно вовлекает все больше и больше участников. Этот подъем резко обрывается в 1933 году, когда происходит убийство сиониста-социалиста Хаима Арлозорова.

После раскола

Загадка убийства Арлозорова не разгадана до сих пор. Известно лишь одно: лидеры рабочего движения использовали трагедию для дискредитации ревизионизма, обвинив в убийстве Арлозорова своих политических соперников. Бен-Гурион хотел безраздельной власти над еврейскими трудящимися. Он хотел опорочить ревизионистов, и ему это удалось. Несомненно и другое: если бы Жаботинский действительно руководил созданным им движением, оно, вероятно, оправилось бы от нанесенного удара. Но ему хотелось писать книги и путешествовать, а не заниматься политикой. И он брал один отпуск от политики за другим, в то время как босяки трудились без отпусков.

Вероятно, Бен-Гурион и Жаботинский сумели бы преодолеть распри и объединиться, если бы ясно осознавали, что европейских евреев ждет геноцид. Но этого в 1933 году не знал даже Гитлер: идея «окончательного решения еврейского вопроса» созрела не сразу. Все же ситуация в Германии и Европе в целом ухудшается, и в 1935 году Бен-Гурион и Жаботинский снова проводят серию встреч, чтобы достичь взаимопонимания.

Эти встречи тщательно задокументированы, а также изображены в пьесе А.-Б. Иегошуа, классика израильской литературы. Лидеры сионистского движения произносят слово «Шоа» — Катастрофа. Они еще не понимают масштабов надвигающегося бедствия. Речь пока идет лишь о спасении миллиона европейских евреев. Бен-Гурион и Жаботинский достигают соглашения о слиянии рабочего и ревизионистского движений под общим руководством и о разделении функций между обоими движениями. Проект ставится на голосование в обеих партиях. Ревизионисты со скрипом принимают его благодаря авторитету Жаботинского. Но участники рабочего движения подвергают проект слияний партий жестоким насмешкам и оскорблениям. Бен-Гуриону и Жаботинскому ничего не остается как продолжить свою работу в прежнем русле.

Жаботинский окончательно оставляет рабоче-сионистское движение и создает «а-Гистадрут а-Ционит а-Хадаша» — Новую сионистскую организацию, сокращенно — ЦОХАР. Сторонников у него не меньше, чем у Бен-Гуриона, и он начинает кампанию по спасению евреев Европы. Все его усилия в этом направлении не находят практической реализации. Он поднимает еврейские массы на подписание петиций протеста против политики Гитлера. Его офис завален коробками с петициями, от которых нет никакого толка. Затем Жаботинский разрабатывает идею эвакуации евреев Восточной Европы в Палестину. Эта мысль нравится не только самим евреям, но и многим восточно-европейским политикам, однако никто не задумывается о том, как на практике реализовать идею переселения миллиона евреев в страну их предков, где хозяйничают англичане. Власти британского мандата не спешат открыть перед евреями двери Палестины.

Гигант в плену карликов

Следующим проектом Жаботинского становится военная организация ЭЦЕЛ. Руководство ЭЦЕЛа со временем приходит к идее террора против властей британского мандата, чтобы выгнать англичан из страны. Не совсем ясно, как Жаботинский, человек с рыцарскими представлениями о чести, мог поддержать идею террора. Правда заключается в том, что он ее не поддерживал, потому что не особенно вмешивался в дела созданной им организации. Решения о терактах принимались без него, а он одобрял их задним числом, потому что те же представления о чести диктовали формулу: «Я вами руководил, и я за все отвечу».

Разумеется, благородные еврейские разбойники не убивали женщин и детей. Их террор был направлен против чиновников и солдат Британского мандата, которых они заранее предупреждали о готовящихся терактах. Они не были босяками и не хотели стать убийцами. Но террор есть террор, и британские чиновники гибли, несмотря на предупреждения. И поэтому в итоге партия Бен-Гуриона, не прибегавшего к террору, надолго стала руководящей силой в израильском обществе, а Менахем Бегин, командир ЭЦЕЛа, сумел вернуться в израильскую политику только в конце 70-х годов.

Дальнейшее известно. Во время Войны за Независимость сторонники Жаботинского снарядили к берегам Палестины корабль «Альталена», чтобы помочь Бен-Гуриону и его армии с оружием, но тот, не разобравшись в происходящем, расстрелял судно. Он видел в Жаботинском противника, а у еврейского народа могла быть только одна армия — та, которую основал Бен-Гурион.

О Жаботинском его помощник, писатель А. Кестлер сказал так: «Он был гигантом в плену у карликов, и они сделали все возможное, чтобы принизить его до своего уровня». Свои дни Альталена закончил на чужбине — в Америке, на параде любимого детища — организации «Бейтар». А Босяк после блестящей политической карьеры влился в ряды трудящихся и жил, как хотел, — в пустыне Негев, в кибуце Сде-Бокер.

Возможно, вас также заинтересует:

Версия для печати

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>