СЕМЕН РУДЯК «Дон Кихот из гетто»


Семен Рудяк "Дон Кихот из гетто"

— Ты — Дон Кихот? — обратился я к долговязому скелету, на котором одежда висела так, что просилась на вешалку.

— Нет, — сказал Дон Кихот с неожиданно щедрой для приезжих беженцев улыбкой. – Я Марк. Но мой отец действительно владел ветряной мельницей.

Мужчина без прыжка сошел с каруцы (румынская телега), потому что его ноги, спущенные с нее, уже касались земли.

— Здравствуйте, Марк! Значит, эта старая кляча, которая привезла нас, — не Росинант?

— Скорее, ты — Дульцинея. Как зовут тебя, мальчик?

— Мама зовет Сема.

— Запомни, Беренис, — обратился он к девочке, стоящей рядом, — и… привыкнем.

И я привык. К двум метрам роста Дон Кихота, которого девочка звала не «папа», как у нас принято, а Марк. И к ее сказочному имени Беренис. Привык к тому, что девочка всегда читала. К тому, что заплетал косы ей папа. Что регулярно, несколько раз в день, они чистили зубы: не до и после, а, кажется, вместо. Журналист Марк был очень образованным человеком: знал почти все европейские языки и даже идиш, который, по его словам, выучил специально, готовясь ко встрече со мной. Я, конечно же, своими ничтожными познаниями в литературе и языках вряд ли устраивал Марка как собеседник, но в нем жил удивительный педагог, который вызывал постоянное восхищение не только у меня, но и у Беренис. Он великолепно декламировал стихи, обязательно — стоя. И то, что звуки голоса попадали к нам в уши сверху, делало их еще более привлекательными и значительными. Шиллер, Шекспир, Гете, Гейне, Бялик — такой была не вся палитра декламаций и речитативов. Я был счастлив, когда мог принести Беренис яблоки и мурели (сорт маленьких абрикосов), ворованные в саду за пределами гетто. И совсем счастлив, если удавалось добыть что-то более существенное из еды.

Марк и Беренис нашли приют в менее всего пострадавшей комнатенке большого деревянного дома, разрушенного в первые дни войны крупной немецкой бомбой. В доме прежде жил старик Иосиф-шорник. Жил, на моей памяти, всегда один: дочь умерла от родовой горячки, несмотря на все усилия доктора Мазаника, который, по убеждению мамы, мог бы стать отличным сапожником, как и его отец, и не портачил бы здоровье доверчивых женщин. Хотя злые языки говорили, что во всём районе при красавце Мазанике не было бездетных семей…

Старик был уверен, что очень дружит с юмором и, возможно, так оно и было, если бы старый Иосиф не начинал смеяться своим скабрёзным шуткам гораздо раньше слушателей, а его выразительно местечкoвая речь так не нуждалась бы в услугах логопеда, которого в городке и быть не могло…

Дом когда-то принадлежал городскому стряпчему, утонувшему в волнах девятого вала чисток тридцать седьмого года вместе с сыновьями, был конфискован и затем превращен в коммуналку, — единственную в городке. А образованную из стеклянной веранды общую кухню прослушивали и просматривали все, кому не лень, извне…

Но разрушенный дом, приютивший наших беженцев, все покинули, а новые жильцы день и ночь расчищали территорию от стекла, щебня, деревянных деталей и черепицы…

Погреб дома содержал существенные продуктовые находки — картошку, морковь, лук: не самой высокой свежести, но кто с этим считался в голодном гетто. Марку доставляло особое удовольствие, что его любимица, когда брала что-то к столу, непременно собирала еще два-три набора для соседских детей. Маленькие дети плохо говорили, но благодарность на лицах проступала выразительно.

О нежной, как сказали бы раньше, — безумной любви двухметрового Марка-дон Кихота к своей доце Дульцинее надо бы писать новую «Песнь песней». Природу такой любви вряд ли можно искать в генетике и слепоте этого чувства: ребенок не выбирает, не замечает, не любит более умных, красивых, сильных и даже в том возрасте, когда он все это отличает… Беренис так нежно ласкалась к скелетному дону и так любила его речи, игры, шутки и пение, что ему не нужно было совершать подвигов и бороться с мельницами…

Марк обожал Беренис со дня рождения, запретил матери кормить ее, когда обнаружил, что жирность небесно-голубого материнского молока была только два процента вместо пяти нормальных. Мама, сотрудница института Зигмунда Фрейда, обожала своего первенца, но правильно рассудила, что уход за девочкой у Марка получится лучше. И только один раз, когда девочка ночью из другой комнаты тихо, как обычно, позвала: «Папа», и она тоже проснулась и вместе с Марком подошла к ней — услышала: «Мама, я тебя не звала», она пожалела, что пришла и даже разрыдалась.

Любовь к девочке многократно увеличилась после чудовищной гибели Гертруды — матери Беренис, на адовых дорогах депортации. В одном из селений Транснистрии, когда колонна беженцев остановилacь, чтобы люди могли обменять на какой-то провиант предметы жалкого скарба и одежды, которые им разрешили взять с собой, с ужасными ограничениями, случилось то, что разрушило остатки веры несчастных изгоев в добро, чудесное спасение, в людей, в себя…

Гертруда и её две приятельницы-провизоры из Бухареста, в поисках молока и сыра для детей, на которые места эти были богаты, решились немного углубиться в селение вослед за местным жителем, посулившим им выгодный обмен… и больше их живыми никто уже не видел… Колонна двинулась в путь спустя семь часов, только когда с участием раввина захоронили в чистом поле останки трех жестоко зарубленных еврейских мам.

«За что?! » — спросил кто-то громкий из процессии, и кто-то другой тихо ответил: «Гертруда имела с собой золотую коронку, которую удалила, чтобы выменять… на смерть».

Когда на «сестринской» общей могиле вырос холмик, раби спросил у Беренис, хочет ли она что-то сказать, но девочка затолкала в свежую землю холмика бумажку и прошептала: «Нет, я ей все написала»… Марк, под призывы возниц, в ступоре, полном оцепенении, с невидящими глазами двигался вместе с девочкой за руку к своей опустевшей телеге.

…Две недели отвратительной дорожной тряски и лишений, с проблемами питания, санитарии и страха пред неведомым легкой пеленой как-то затянули глубокую рану катастрофы. Оберегая чувствительную девочку от ужасов бытия, Марк, в прошлом посещавший только книжные ярмарки и биеннале, проявлял столько неожиданной прыти и страсти в приобретении чего-то съедобного и калорийного для своей предельно истощенной любимицы, что моя ироничная мама в своей неистребимой насмешливости изрекла: «И зачем мы только мучимся, рожая детей? Мужчины всё делают лучше. Пусть бы и рожали тоже.»

— Дон, что ты делаешь? Ты уже всё вынес из дому за эту кукурузную муку и помидоры, которые терпеть не могу и давлюсь ради тебя?

— Выше голову, девочка, мы достаточно наказаны. Тот, кто карает, тот также и награждает таких добрых девочек, как ты. Он не оставит нас на произвол судьбы…

— Почти стихи, Марк.

— Скорее плач, но в юности я и этим грешил… Ты не хочешь мне помочь, доченька? В погребе, который разгребаю, кажется, есть тайник, и с моими двумя метрами там неудобно.

— Ты шутишь, Марк? Я сгораю от любопытства!

Марк не шутил, но лукавил: он еще вчера обнаружил в схроне пять залитых сургучом баночек из-под горчицы такой тяжести, что не было сомнений в драгоценности груза. На баночках аккуратный хозяин сделал номерные наклейки: Марк отметил даже непонятное отсутствие банки номер три. Он не стал вскрывать ни одной банки для того, чтобы радость находки досталась девочке, остро нуждавшейся во всплеске положительных эмоций, и впервые разрыдался, когда услышал такой восторг в неожиданно теплом и первом …»папа «, что Марк даже забыл о судьбоносной находке…

***

Клад, обнаруженный Марком, был огромным даром судьбы. В первой же банке оказались золотые монеты царской чеканки и золотые с крестами тяжелые цепи. Как стряпчий оказался владельцем такого состояния — иностранцу Марку было и непонятно, и даже неинтересно.

— Марк, — сказала Беренис, когда была открыта первая баночка, — зачем нам это надо? Нас всех убьют, как маму. Тут столько золота и украшений, что убьют все гетто. Давай его обратно спрячем.

У Марка что-то страшно заныло в груди. Он не догадывался, что девочка знала, за что растерзали маму. И все, что она говорила, безмерно его взволновало.

Найденный клад был истинным состоянием и в известной мере спасением от голодной смерти огромного, более пятнадцати тысяч человек, гетто. Именно так распорядился находкой добрейший Дон: всё, исключая малую толику, предназначенную для Беренис, было отдано Совету старейшин гетто для устройства общественного питания, а также санитарной службе, ведущей непосильную и отважную борьбу с дизентерией, тифом и специальному фонду спасения, созданному, чтобы как-то отдалить время расправы, которая уже полыхала над обреченными соседними гетто. Умилостивить идейное зверье специальных зондеркоманд СС не представлялось возможным, но местные полицаи и румынские жандармы еще бывали сговорчивей…

К осенним холодам, когда утихли и совсем завершились страхи заражения теплолюбивой палочкой «грязной» смерти, Марк умиротворился, повеселел и даже изменил сказочный репертуар, на сон грядущий без которого здесь не засыпали и плохо кушали тоже: прежний елейный, с обязательными принцами, дворцами и алыми парусами сменился пересказами шекспировских и геродотовских трагедий и мужественных одиссей древнегреческих мифов и сказаний, долженствущих как-то закалить в условиях будущей безысходности психику чувственной натуры девочки.

У этой печальной истории было неожиданное и счастливое завершение. Но ему предшествовала еще полная чаша горьких страданий. Пришла зима, с ней нагрянул страшный тиф. Марк снова замкнулся в себе и совершил то, за что казнился потом до конца дней своих. Боясь заражения, он состриг божественной красоты локоны Беренис. И, хотя девочка над этим смеялась, он очень страдал: выросшие заново локоны, возмущенные насилием, изменили не только форму, но и краски. Марк уберег девочку, но заболел сам. И в беспамятстве от высокой температуры кричал только: «Не подходи!». Девочка не отходила от него, прикладывая холодные влажные компрессы. У постели больного бессменно дежурили все врачи гетто, и когда на тринадцатый кризисный день Марк открыл прояснившиеся глаза, прошептал: «Я жив, Беренис. Все будет хорошо».

Гетто не было уничтожено, и в большой мере — благодаря Марку. Сразу после освобождения он увез свою девочку на родину, но не исчез из нашего поля зрения. Ибо в местной синагоге еще длительное время читали благословение любви и душевной щедрости дона Марка Эйдельмана.

Возможно, вас также заинтересует:

Версия для печати

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>