ЯКОВ ШЕХТЕР: как я не написал продолжение к «Гарри Потеру»


Shehter-Yakov-PRT_00011

Сложно охарактеризовать жанр, в котором работает Яков Шехтер. На страницах его книг современные хасидские истории перемежаются ярким фэнтези с элементами детектива. Не менее яркой является жизнь самого автора. Слово – бывшему ученику дервиша.

 

Как и большинство моих сверстников, я был весьма далек от религии. В семье сохранились осколки традиции, какие-то блюда на полузабытые праздники – кулинарная память. Передать мне традицию было некому. Один дед погиб в Харьковском «котле», второй вернулся из лагерей и умер до моего рождения. Родители, воспитанные советской школой, уже ничего не знали. От прадеда сохранился молитвенник, но черные квадратики ивритских букв ничего мне не говорили.

Много лет назад я, подобно другим ребятам из разных городов Союза, искал духовность. Катался в Нукус и Ош, сидел в мазанке суфийского пира Мирзы, укутавшись халатом дервиша ходил с учителем на кладбище Султан-Бобо. Чужие туда не попадали – закрытое от посторонних глаз, потаенное, внутреннее место. Паломники режут баранов, варят плов и угощают дервишей. Мирзабай проводит за ограду своего ученика, усаживает на кошму. А ученик дервиша – это я! Было от чего сбрендить…

У Мирзабая собирались русские, литовцы, таджики, украинцы, татары – кого только там не было! И все пребывали в одном и том же состоянии, состоянии духовного невежества. Новая общность – советский народ, люди с ампутированной душой. Впрочем, через полгода я разобрался, что это не мое. Не по пути мне с этими людьми, не совпадаю я с их духовностью. Вернее, с циничным и беспощадным использованием учеников и учениц. Их денег, их личностей, их тел. Разобравшись, я попрощался и ушел. И двинулся по совсем иной дороге.

Дело в том, что секс в той группе был якобы лишен животной, страстной подоплеки. Мастера требовали растождествиться с телом, дабы взглянуть на себя со стороны и понять, как правильно реагировать на запросы мира. А поскольку секс – наиболее сильная привязка, нужно было заниматься им отрешенно, не поддаваясь страсти, стараясь взлететь над животной сущностью. Мастера демонстрировали ученицам, как это нужно делать. На личном опыте, разумеется.

Не бывает духовности вне нравственности. Духовность можно сформулировать, как связь человека с Творцом. Какое отношение к Творцу имеет сцена, когда на глазах у мужа Мастер овладевает женой, объясняя бедолаге, что женщина для преодоления внутреннего порога должна вот таким вот образом «сдаться» Мастеру, а ему это переживание необходимо для духовного продвижения?

Поняв, что путь Мирзы и Николаева ложный, я стал раздумывать, куда податься. Но особенно подаваться было некуда.

Мой друг, вильнюсский художник Андре Калинаускас, принес мне ксерокопию одной из книг Раджанеша. Андре также входил в круг почитателей Мирзы, Игорь Николаев, женившись на его первой жене, взял ее фамилию. «Постепенно мы все станем Калинаускасами», – шутил Андре. В нашем кругу главными авторами считались Кастанеда и Раджанеш. Читали также Успенского, Гурджиева, Себастьяна Баха, Блаватскую, Рериха, Агни-Йогу. В той книге Раджанеша, буквально на первой странице я уперся носом в поразившую меня фразу. Дословно уже не помню, но смысл был таков: религия – это сердце мира, а душа религии – хасидизм.

Яков Шехтер и питомец...

Яков Шехтер и питомец…

 

В Вильнюсе начала 80-х отыскать хасидов не представлялось возможным, и я поехал на поиски в Москву. Решения никакого еще не вызрело, пока я всего лишь интересовался, примерял на себя новые духовные одежды. И вот в Москве, в синагоге на улице Архипова, произошел случай, переменивший мое представление о путях духа. Возможно, сегодняшнему читателю он покажется заурядным и даже проходным, но каждому человеку Творец посылает свои знаки. Ешива в синагоге на Архипова была единственным в те годы официально разрешенным еврейским учебным заведением на всю страну. Учреждение находилось под неусыпным надзором властей, и каждый входящий немедленно брался на учет. Возможно, его и сохранили, как лампу для мотыльков. Но мне терять было нечего, моя фамилия давно значилась во всевозможных списках и картотеках.

В синагоге царила тишина, большое здание дремало в ожидании лучших времен, только посреди малого зала вокруг стола сидело несколько человек. Я подошел поближе. Вел урок старик, осиянный серебряной бородой. Звали его Авром Миллер, знаковая фигура в еврейской жизни того времени. Реб Авром вел урок по Талмуду, переводя каждую фразу на русский язык. Внимали ему совсем зеленые ребята подготовительного уровня. Осторожно присев с краю, я попытался поймать нить рассуждения. Говорил реб Авром об очень интересных вещах, и время летело незаметно. Стемнело, синие московские сумерки просочились сквозь стрельчатые окна и потихоньку наполнили синагогу. Внезапно реб Авром остановился на середине фразы, встал и грузной походкой направился в угол залы. Прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, он нашарил выключатель, и над столом загорелась люстра. Половины лампочек в ней не хватало, но и второй половины оказалось достаточно – контраст между сумерками и светом поражал. «Сейчас, – подумал я, – на этом примере он объяснит разницу между верой и суевериями, между иудаизмом и всякого рода лжеучениями». Но реб Авром, как ни в чем не бывало, вернулся к столу, намереваясь продолжить разговор.

– Почему же вы нам не сказали? – с легкой обидой обратился к нему один из сидевших за столом. – Нам все-таки легче подняться, да и за удовольствие б сочли вам послужить.

– Зачем?! – отмахнулся реб Авром. – Пока есть силы, лучше делать все самому.

В тот момент я понял, как должен вести себя духовный учитель. Разница между ним и Мастерами, требовавшими непрерывного услужения и почитания, была невероятной. И я сдался.

Летом 1983 года я прилетел в Ош, к Абаю. Прилетел в кипе и с фотографией Любавического ребе. Кипу с меня Абай снял и сам носил ее несколько дней. Фотографию долго рассматривал: «Вот, святой старец. Видишь, как руки держит. Знает, как надо». Ребе всегда держал правую руку на левой. Правая сторона – милосердие, левая – сила. Поэтому нужно, чтобы милосердие всегда преобладало над силой. Абай по суфийской линии тоже что-то такое слышал.

Ну посмотрел я в Оше на все это непотребство и вернулся в Вильнюс, объявив своим приятелям по секте, что ухожу, буду верующим евреем. И начал соблюдать шабат, кашрут, тфилин и т.д. Месяца через три в Вильнюс прилетел Абай. Созвал всех друзей, устроил большую пьянку. Меня позвали, я пришел. Закусывать не мог, уже соблюдал кашрут, поэтому быстро упился. Тут меня Абай и стал пытать:

– На что же ты нас променял?

Я, как умел, рассказывал. А назавтра притащил ему – я тогда весьма его уважал – перепечатку рассказа «Рассыпанные искры» Эли Визеля и кассету с Карлибахом. Песню «Ло невош» Абай крутил несколько раз.

– Этот понимает, – подытожил он. – Точно знает, что делает. Вы даже не слышите, как он ваши души берет. А я слышу.

В 1987 году, уже в Реховоте, я пошел на концерт Шломо Карлебаха. Перед самым его началом зашел за кулисы – рав Карлибах всегда был демократичен и доступен – и рассказал ему о той поддержке, которую нам в годы отказа оказали его песни. Он меня обнял, сказал:

– Брат мой, как я рад такое услышать!

Затем дал свою визитку и пригласил посетить его в деревне Мево-Модиин. Я не пошел. Спустя год или полтора иду по Иерусалиму, по улице Яффо. Вдруг возле меня на площади Давидки останавливается белая вольво, из нее выскакивает в белом же костюме Карлибах.

– А, – кричит, – брат мой Яков Шехтер, почему же ты так и не приехал ко мне в гости?

Я, прямо скажем, ошалеваю на месте от такого поворота событий, народ вокруг останавливается, смотрит. Карлибаха в Израиле все знали в лицо.

Владимир Набоков в лекции «О хороших читателях и хороших писателях» заметил: «Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком: «Волк, волк!» выбежал мальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок; литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком: «Волк, волк!», а волка за ним и не было… Глядите: между настоящим волком и волком в небылице что-то мерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток и есть литература».

Мне кажется, что литература не только заполняет собой мерцающее пространство, разделяющее настоящего и придуманного волка, но и пытается перекинуть условный мостик над пропастью между неодолимой стеной Высшей объективности и человеческого представления о ее воплощении. Где справедливость и есть ли награда за праведность? Почему преуспевают злодеи и отчего страдают достойные? Вот что мучит каждого из нас, питая живой источник дневных раздумий и полуночных сомнений. Жажда возмездия, на которой основаны все детективы, все трагедии и, возможно, немалая часть комедий, на самом деле есть не что иное, как проявление неуемного стремления человека к справедливости, желание верить, что в мире есть порядок и зло неминуемо будет наказано, а добро восторжествует.

Поиск порядка – это поиск Всевышнего, желание видеть мир не бессмысленным хаосом, а разумной гармонией, управляемой Хозяином по понятным человеку законам. Попытка осмыслить, как преломляется Высшая справедливость через призму человеческого восприятия, и есть главная тема моих книг. Поэтому для меня литература – это продолжение жизни, но иными средствами.

Язык в литературе – самостоятельная субстанция, куда более таинственная, чем простое средство передачи информации. Скрытый огонь метафор иногда является первопричиной художественного замысла. Сочетания слов не только выражают мысль, но и порождают ее. Поэтому большинство пишущих по-русски писателей Израиля следуют в дискурсе русской культуры. Но есть и исключения. Пишущий по-русски еврейский писатель пребывает в перманентном конфликте между культурой языка и языком культуры.

Сегодня, как, впрочем, и всегда, еврейская тема волнует многих писателей, и не только этнических евреев. Написано и пишется множество произведений, часто незаурядных. Как же определить, относятся эти тексты к еврейской литературе, к литературе о евреях, литературе, написанной евреями, или попросту к русской литературе, написанной автором-евреем? Мне кажется, что главный, корневой признак тут один: отражение в художественной форме процесса еврейского самопознания. Именно это, а не национальность автора, является, с моей точки зрения, основным критерием принадлежности к еврейской литературе.

Писатель всегда тянет чернила из одной чернильницы. В творчестве каждого автора есть главная, корневая тема. Та, что его по-настоящему интересует. У любого писателя – и самого среднего, и хорошего, и талантливейшего – есть некая формула творчества, посыл читателю, который можно условно сконцентрировать в одной фразе.

Меня занимает тема ученика, тема вхождения человека в мир новых знаний. Возможно, потому, что я сам двигаюсь по такому пути в своей личной, частной жизни. Путь вхождения в профессию, в другую страну, во вторую культуру, в религию. Столкновение человека с иной реальностью, вживание в нее, примерка, подгонка по себе и, наконец, освоение – это моя тема.

Яков Шехтер разводит руками

Яков Шехтер разводит руками

 

Слово в современной русской литературе стало утилитарным, теперь оно в основном несущая конструкция для передачи смысла. В нем больше нет самостоятельной ценности, никто не вчитывается в описания природы, и поэтому, за редким исключением, авторы не тратят на них силы и время. Некому разгадывать тайны, некому улавливать намеки. Это похоже на игру в прятки, в которой один мальчик спрятался и, затаив дыхание, ожидал, пока второй его отыщет, но, выйдя из укрытия, обнаружил, что второй отправился восвояси, даже не начав игру. Проще, проще, проще – вот слоган современной литературы.

Иногда писатель получает заказ, от которого не в силах отказаться. Нечто похожее произошло со мной. Когда Джоан Роулинг объявила о завершении серии о Гарри Поттере, мои дочки, которые, как и все нормальные дети, читали его запоем, потребовали от папы написать продолжение.

– Ты ведь писатель, – заявили они с детской безапелляционностью. – Вот и напиши.

До обнаружения свитков Мертвого моря ессеи находились далеко от мейнстрима истории – маленькая секта на берегу Мертвого моря, ведущая отшельнический образ жизни. Сохранились всего два достоверных свидетельства: несколько страниц у Плиния Старшего и короткая главка у Иосифа Флавия.

Камень бедуинского пастушка, случайно залетевший в устье пещеры, издал странный звук, и этим звуком открылась новая веха не только в истории ессеев, но и всего человечества. Любопытный пастушок полез в пещеру и обнаружил в ней множество сосудов с рукописями. Так началась эра Кумранских открытий. По мнению ученых, на берегу Мертвого моря впервые сформировалось то, что впоследствии стало называться монастырем, да и само христианство тоже берет начало со скалистых берегов этого моря.

История Кумранских кудесников поразила мое воображение, и я решил отправить Егошуа-Шуа, юного ессея из Эфраты, он же Бейт-Лехем, в общину пророков, врачей и чудотворцев, где его, а вместе с ним и читателей, ожидает множество приключений и удивительных происшествий. В результате появился на свет роман «Второе пришествие Кумранского учителя», вышедший год назад в московском издательстве «Время».

Один из читательских отзывов, опубликованных в интернете, определяет этот роман – без всякой подсказки с моей стороны! – как «Гарри Поттер для взрослых», и я не стану оспаривать такое определение.

 

Полный текст разговора писателя Афанасия Мамедова с Яковом Шехтером можно увидеть на сайте «Московского книжного журнала» morebo.ru.

 

Возможно, вас также заинтересует:

Версия для печати

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>