Тимофей Хазанов побеседовал с нами о том, как можно было научиться играть на саксофоне в СССР, почему каждый музыкант уникален и что общего у джаза и рэпа.

Тимофей, вы довольно рано стали заниматься музыкой. Расскажите, как так вышло, что уже в 4 года вы попробовали играть на саксофоне?

– С одной стороны, у меня музыкальная семья. С другой стороны, мой папа был директором чехословацкого цирка, и мы с родителями почти до окончания средней школы колесили по Советскому Союзу с передвижным цирком. В нашем цирке был живой оркестр. Перед выступлением музыканты играли увертюру, и когда я впервые услышал соло на саксофоне, то был настолько очарован звуком, что тут же сказал родителям, что я хочу играть только на этом инструменте. Родители, конечно, не придали этому значения, ведь мне тогда было всего 4 года. Кроме того, они думали, что я буду учиться у акробатов и стану цирковым артистом. Но я был очень настойчив. Я просил и уговаривал, и в итоге родители договорились с тем саксофонистом из оркестра, чтобы он начал давать мне уроки.

Он стал заниматься с вами в таком возрасте? 

– На саксофоне обычно начинают учиться играть с 11-12 лет, потому что нужны серьезные физические данные, чтобы правильно дуть и получать звук. Но я был крупным ребенком, и подходил по физическим возможностям. И очень просил. Мне сначала отказывали, но все же потом музыкант начал со мной заниматься. И в первый же раз, когда я попробовал дунуть в саксофон, я потерял сознание! Я помню, когда я открыл глаза, то все были напуганы, бегали, суетились вокруг меня, поливали водой. Но потом такого не повторялось, конечно. Дело в том, что я неправильно пустил поток воздуха, и в этом случае начинает темнеть в глазах, как, например, когда сильно надуваешь воздушный шарик. Но я не собирался отказываться, и вот начались мои занятия. Сначала это не были профессиональные уроки. Но мне настолько нравилось играть на саксофоне, что я, в отличие от многих других детей, не бросил занятия музыкой, а все больше и больше увлекался. И в итоге я еще ребенком начал играть в цирковом оркестре. Сначала мне доверяли вторые и третьи партии, а со временем я начал занимать лидирующие позиции.

Вы начали играть в середине 80-х. В то время в Союзе саксофон был очень редким и, можно сказать, революционным инструментом. Как вообще вам удалось найти преподавателей?

– Долгое время со мной занимались разные педагоги индивидуально. Первым моим учителем был саксофонист из циркового оркестра, и так как мы постоянно гастролировали с цирком, в каждом городе родители искали мне педагога. Подростком я начал выступать на фестивалях и конкурсах. А после 9-го класса, уже в Москве, я поступил в Государственное музыкальное училище имени Гнесиных, там учился у прекрасного педагога, который был одним из первых джазменов в Советском Союзе с джазовым образованием. И в СССР, и в России была очень хорошая классическая музыкальная школа, а джаз, в отличие от Америки, начали преподавать в учебных заведениях сравнительно недавно. Я уже получал именно джазовое образование, а не классическое. У этого же педагога я окончил Московский государственный университет культуры и искусств. И параллельно ездил в Америку и брал там частные уроки у известных джазовых музыкантов.

Чем вас поразила Америка?

– В Америке было необыкновенным вообще все. И особенно я удивлялся подходу педагогов. В наших учебных заведениях была всегда зубрежка, контроль, давление. В Америке ничего этого не было. Преподаватель – это твой друг и партнер. Он может предложить тебе попробовать новое звучание, что-то добавить или что-то изменить. И я был этому рад и очень хотел еще больше учиться. Я приходил раньше всех на занятия, очень много занимался сам. Но обратной стороной такого подхода является то, что многие ученики несерьезно и неответственно относятся к занятиям и не достигают возможного уровня.

Вы учились в советских школах. Были ли проблемы с учителями, с предметами из-за ваших постоянных выступлений и поездок?

– Я сменил много школ. Мы обычно приезжали в какой-то город на два-три месяца, и учителя относились ко мне спокойно, ведь я должен был вскоре уезжать, и они сильно мною не занимались и особенно не трогали. Но однажды был случай, когда по музыке в четверти я получил двойку. Дело в том, что я при всем классе поспорил с учительницей, и она мне этого не простила. На одном из уроков она рассказывала ученикам, что джаз зародился в Англии, а я не смог промолчать и поправил ее. В итоге я получил двойку в четверти. Родители посмеялись и пошли к директору, и оценку мне, конечно, исправили.

Скажите, легко ли было после такого звездного детства осесть на одном месте и учиться как все?

– Нужно было оканчивать школу и поступать. А с поступлением было непросто. Цирк тогда стоял в Калуге, и мои родители хотели, чтобы  после 9-го класса я поступил в Калужское областное музыкальное училище, потому что в Москву было далеко ездить и остановиться там было негде. В Калуге отсутствовал класс саксофона, только кларнет, но все же диплом я решил получить и ездить на частные уроки в Москву и Америку. Но в калужском училище на экзамене меня завалили, а потом выдали справку, в которой было написано, что я не смог сыграть гамму ре-мажор, хотя я, конечно же, ее сыграл бы, но мне даже не дали этой возможности. Дело было в том, что я занимался у педагога, который попал в опалу у руководства и вынужден был уйти, а вместе с ним не хотели видеть в музыкальном училище и его учеников. В итоге в этот же год я приехал на прослушивание в Москву, в Гнесинку, и сразу поступил туда без каких-то проблем или предварительных договоренностей. Но эту справку о провале на вступительных экзаменах я храню для себя как память.

Что было потом?

– Я учился в Москве и постепенно начал работать с эстрадными звездами, записываться на студиях. В 2005-м я с моим партнером создал группу «Сценакардия», с которой мы получили Гран-при на конкурсе «5 звезд» на Первом канале, записали множество песен, сняли много клипов, и наши композиции и сегодня звучат на радио.

Я слышала ваши записи. Это такая аккуратная поп-музыка с красивыми партиями на саксофоне. Но все же это попса. А что было с джазом? Вы оставили его тогда или продолжали заниматься как хобби?

– Джазом я занимался параллельно, выпускал альбомы. Но тогда он действительно был немного в стороне, потому что очень много времени занимал шоу-бизнес, съемки, гастроли, концерты. Но сейчас я возвращаюсь к джазовой музыке, делаю студийные записи, гастролирую в разных странах. Кроме того, у меня красивое звучание, поэтому поп-музыканты постоянно приглашают меня записывать партии на саксофоне для их песен. Я могу сказать, что если вы слышите российскую музыку, в которой есть саксофон, то на 99 % это играю я.

Правильно ли я понимаю, что саксофон у разных исполнителей звучит по-разному?

– Конечно. С одной стороны, это зависит от физических данных. С другой стороны, музыка рождается в сердце и в голове. И поэтому, наверное, есть прекрасные джазмены, саксофонисты, чье звучание очень сложно, невозможно повторить. У каждого человека голос звучит по-разному. Как и инструмент.

На чем вы начинали учиться играть? В середине 80-х достать саксофон было, наверное, практически нереально, даже с вашей возможностью ездить по республикам Советского Союза.

– Когда я начал заниматься, своего саксофона у меня не было, и я играл на инструменте преподавателя. Саксофон появился позже – чешский, сильно подержанный, просто ужасный. А хороший инструмент мне привезли родители только в середине 90-х из Америки. Тогда была большая проблема с инструментами. Но и сейчас в России небольшой выбор саксофонов, и они либо дешевые, сразу ломаются, и потом починить их невозможно, либо это очень дорогие инструменты под заказ из Европы или Америки. У нас просто нет хороших инструментов по адекватной стоимости.

И это навело меня на мысль самому выпускать хороший, качественный саксофон по доступной цене. Я познакомился с мастером, который раньше работал во французской компании Selmer, выпускающей самые лучшие саксофоны, и он предложил мне вместе сделать инструмент, удобный для музыканта. У нас получился очень хорошего качества, красивый саксофон, с широким нижним диапазоном и сочным звуком. Он дешевле европейского саксофона такого же качества в несколько раз, это важно, потому что наша цель была создать максимально доступный инструмент. И мы принципиально не продаем его в магазинах. У нас есть шоу-рум, куда мы приглашаем тех, кто заинтересовался и хотел бы попробовать.

Почему вы решили не работать с магазинами?

– В магазинах просто-напросто нет квалифицированных продавцов, которые могли бы объяснить, хороший ли это инструмент, и показать его возможности. У меня было несколько случаев в Америке, когда я приходил в музыкальные магазины, смотрел инструмент, начинал пробовать его, играть на нем, и вдруг ко мне подходили покупатели – те, кто не мог выбрать сам, и просили посмотреть разные модели и порекомендовать, что лучше. Всегда нужно пробовать звук, а в магазинах это сделать некому. Мы хотим сами показать наш инструмент. Я давал его на пробу моим знакомым и в России, и за рубежом. И инструмент очень понравился. Сейчас мы продаем наш саксофон во многие страны. У инструментов лучшая реклама – это их владельцы. Когда встречаются саксофонисты, они обычно интересуются инструментами друг друга и потом дают рекомендации.

Сейчас в России деятели культуры очень политизированы. Как вы считаете, это правильно?

– С одной стороны, я ни в какие партии не вступал и от политики далек. Но, с другой стороны, если ты член нашей главной партии, то у тебя больше возможностей на реализацию каких-то проектов. Например, если ты хочешь организовать музыкальный фестиваль в каком-то городе и идешь к мэру с проектом за разрешением или за поддержкой, то как члена партии тебя наверняка примут и даже, может быть, поговорят. У обычного человека шансы на это гораздо меньше. С другой стороны, если ты делаешь хорошее дело и тебе в этом помогают, то, по большому счету, не важно, кто это делает – Единая Россия или КПРФ.

Скажите, а вы играли на саксофоне еврейские песни? Это вообще совместимо – саксофон и еврейская музыка?

– Конечно, совместимо. Я планирую сделать отдельный проект, посвященный традиционной еврейской музыке в современной обработке. Вообще, вся музыка, в том числе и джаз, связана с еврейством очень сильно, многие знаменитые композиторы и исполнители были евреями.

Скажите, а кроме джаза и поп-музыки, вы играете что-то другое?

– Я немного связан с рэпом. Мой партнер по группе «Сценакардия» – рэпер, и он даже занесен в российскую Книгу рекордов Гиннесса как самый быстрый рэпер. А я как композитор и саунд-продюсер участвую в создании такой музыки.

Но это же вообще разные планеты! Легко ли переключаться от джаза к рэпу?

– Эти направления связаны, потому что вся западная музыка началась, по большому счету, с джаза. В Америке делать рэп начали именно джазовые музыканты. Эти направления похожи и на ритмическом уровне, и по гармонии.

Тогда я не могу не спросить. Что вы думаете о таком явлении, как рэп-баттлы? Это вид музыки? Это форма социальной активности? Это вызов нового поколения?

– Началось все, конечно, в Америке. И за границей рэп-баттл – это как джем-сейшн. Приходят разные музыканты и импровизируют на какую-то тему. А в России это нечто совершенно другое. Не совсем понятно, как можно называть рэп-баттлом заготовленные за несколько недель или месяцев стихи. То есть просто приходят люди и читают что-то заранее заученное. Рэп-баттл, как и джем-сейшн, – это импровизация, это мгновенная реакция на партнера по сцене, это живой диалог. Если бы все происходило спонтанно, то было бы, конечно, интереснее смотреть.

Расскажите про джазовые импровизации в клубах. 

– Да, пожалуй, самое интересное в джазе – импровизация. В Америке есть огромное количество джаз-клубов, куда можно прийти, чтобы сыграть что-то на сцене. Иногда бывает очередь 30-40 музыкантов, они один за другим поднимаются на сцену, играют, их сменяют другие. В России сейчас тоже появляются такие клубы, но не так много, конечно.

Сохраняете ли вы особо удачные импровизации? Ведь очень обидно сыграть что-то особенное, оригинальное, красивое, и не суметь вовремя записать?

– Сейчас каждый музыкант, выходя на сцену, старается себя записать. Для меня очень важно записывать и отсматривать свои выступления, я отмечаю, что и как я сыграл, что нужно изменить, что сохранить, куда двигаться.

Какие эмоции может сыграть саксофон?

– Саксофон может спеть о многом. Это тот инструмент, на котором можно исполнить разную музыку, и веселую, и грустную. Он очень душевный, и все зависит от того, кто на нем играет.

Бывает такое, что вы задумаетесь о чем-то, и рука тянется к саксофону, чтобы выразить мысли в музыке, в какой-то импровизации?

– Это, скорее, другой процесс. Почти любой музыкант всегда пишет музыку. В голову приходят какие-то отрывки, их хочется не сыграть, а записать на бумагу, потому что, если это не сделать, начинаешь мучиться, страдать. И хочется иногда отдохнуть от музыки в голове. Я очень много играю и пишу за день. Когда есть свободные часы, я стараюсь посвятить их другим делам.

Скажите, есть ли у джазмена вершина мастерства?

– В нашем деле нет вершины. Джазовый музыкант с годами становится все более профессиональным, он прослушал очень много музыки, много играл, накопил опыт. Джаз – это все-таки импровизационная музыка, мгновенное сочинение. И здесь очень важен именно опыт. Поэтому у джазменов нет предела, его музыкальная история длится всю жизнь.

Визитная карточка

В 4 года он впервые взял в руки саксофон, а в 11 уже играл лидирующие партии в оркестре. В 19 лет он основал поп-группу «Сценакардия», в 21 год начал ездить в США брать частные уроки игры у известных саксофонистов, в 26 лет основал джаз-группу Black Sax Band, а в 33 он первый в России начал производить саксофоны под собственным брендом Blacksax Exclusive. Его саксофонные соло можно услышать практически во всех записях отечественных исполнителей, а авторскую музыку – во многих отечественных фильмах.