ШЛОМО ПОЛОНСКИЙ: «Я лезу в душу и навожу резкость»


Шломо Полонский (фото: Eli Itkin)

Основатель Еврейского культурного заведения «180 м2» работал в Московском театре теней (нет, не тенью), затем на легендарной радиостанции SNC, нашел свой еврейский путь, но не нашел себя в Израиле, попробовал сбежать в Канаду и почти стал джазовым певцом. В результате его постоянным местом жительства опять стала Москва, на этот раз — еврейская, а сферой деятельности — неформальный еврейский клуб, общение с евреями и с холостяками среди них. Замечен ритмично щелкающим пальцами на концертах братьев Бриль, в джазовом клубе «Эссе».

— Бородатый человек в кипе берет микрофон и исполняет джазовые хиты. Это у вас откуда?

— От жизни. Прямо сначала. Дедушка, Артур Морицевич Полонский (лишь несколько лет назад я выяснил, что он все-таки урожденный Йосиф Моисеевич), был известным советским композитором, стоял у истоков советского джаза. Недавно, когда в «Метрополе» проходил первый еврейский конкурс красоты, я напомнил себе: «Ладно, сейчас на сцене паясничает Верник. А когда-то здесь мой дед сидел за фортепиано и с ним 14 музыкантов. И был джаз, пусть и советский». У нас дома были два пианино, одно — дедушкино, рабочее, а другое он купил для меня, когда я родился. Потом он делал несколько подходов ко мне: давай сядем, покажу, научу. Но я отмахивался. И просил папу поставить мне еще что-нибудь на магнитофоне.

— И происходило все это…

— В Москве, на Таганке. Был спокойным дитем, учился в школе. Запоем читал. Затем, не переставая читать, ударился об «Битлз». Скажем так, искал себя в книжках и музыке.

Родители мои (а потом только мама — папа ушел из жизни, когда мне было девять) излишне, как я сейчас считаю, полагались на мою сознательность и на мое понимание того, что мне надо. Плавание? Нет? Самбо? Нет? Ну, значит, не его. Обучение на пианино? Ну, значит, потом мальчик захочет… А потом — умер папа, умер дедушка. До сих пор чувствую — не столько не недодали, сколько, скорее, недовзял. А тогда — искал своеобразно свое. Своеобразно — то есть немного не там и не в том. Но было в кайф.

— А «искали ваше» — это что именно?

— В 1988 году я попал в клуб поклонников «Битлз». Мы активно тусовались, в дни рождения Битлов на ВДНХ, у павильона «Космос» и у «Стрелы» рядом с метро собиралось до 300 человек, ярких, смешных, поющих. Еще была одна легендарная затея — творческое объединение «Диалог». Его создала семейная, еврейская кстати, пара, Юрий Маркович Каблучко и жена его, Ольга Васильевна. Это был видеосалон-лекторий, в разное время по разным московским адресам. Показывали классику рока и кинематографа. Очень приятное, прямо-таки золотое время. Правда, не совсем понимаю, что толкового я из него вынес для себя. Надеюсь, людей понимать учился хотя бы.

— Школа, как я понимаю, в плане друзей и впечатлений существенной роли не играла?

— Не особенно. Ну учился. Потом расслабился, постепенно, после ухода папы. Потом уже просто ходил туда, эдаким повстанческим комитетом в одно, длинноволосое, лицо. Ну хотели меня подстричь, то учителя, то старшеклассники. Короче — «фэ». Долго это продолжаться не могло. После очередной затяжной серии прогулов признался маме и решил, что «все, отучился». Мама приняла это. И я пошел работать в Московский театр теней на «Измайловской». Ставил декорации, культурно, как говорил Абдулов в одном фильме, оттягивался. Получал 120 рублей, мама работала на две ставки. Был 1991 год, и было очень серо в Москве, нам, по крайней мере, вдвоем уже, в огромной квартире в сталинском доме, на Гончарной набережной. И мама предложила: «Давай уедем». Опа! Как это?! А моя Москва битломанская, а мои пипл? Поначалу я наотрез отказался уезжать, ровно до следующего дня. Решились ехать.

Прощальным поклоном моего бытия в ипостаси прихипованного рок-фаната была работа, внезапно появившаяся, на музыкальном «Радио Эс-Эн-Си», у Стаса Намина. Ай, классное место было! Правда до сих пор какие-то записи своих непрофессиональных эфиров, оставшиеся у меня, тошно слушать.

«ГДЕ Я?!»

Шломо Полонский (фото: Eli Itkin)

Шломо Полонский (фото: Eli Itkin)

— Израиль в качестве конечного пункта вы выбрали по идейным соображениям?

— Ни разу нет! Наша семья была абсолютно и безнадежно ассимилированной, ничего еврейского не было, ни-че-го. Мы с мамой рассудили так — в Германию ехать, будучи евреями (при этом не совсем понятно — что это), все-таки как-то неудобно, в США — не к кому. Остается Израиль. Все, что мы знали об Израиле, что эта страна так называется. При том что, как я потом узнал, некоторые наши московские родственники посещали всякие еврейские сионистские компании, учили иврит, слушали «Голос Израиля». Как пример полного непонимания, куда мы едем: ясно, что нужно учить язык. Какой? Конечно же английский! Ну не иврит же, ха-ха! На иврите увез в Израиль целых два слова: «шалом» и «шмонэ», «здрасте» и «восемь» соответственно.

Израиль. Я вообще не понял, куда попал. В первый день выглянул в окно… Типичный тель-авивский пейзаж образца начала 90-х: какие-то непонятные дома, почему-то яркое солнце, почему-то пальмы. Пальмы?! Мысли, помню их до сих пор: «Где я?! Вот что это, то, что я сейчас вижу перед собой? А главное, зачем я это вижу?! И что теперь делать с этим?» Так я начал свою израильскую жизнь. И все годы жизни там я пытался найти ответы на эти вопросы. Побуждающие к жизни ответы. Забегая вперед, потом все-таки нашел. Через 10 лет, вернувшись в Москву.

— В профессиональном плане вы куда-то продвигались?

— Год проучился на подготовительном отделении Тель-Авивского университета. Ведь надо учиться, надо строить будущее на новом месте. Так ведь, да? Поступил на историю искусств. И через месяц бросил, внезапно поняв, что делать с этим будет особенно нечего. А главное, самое противное в этом всем: не интересовало, не тянуло ни к чему в Израиле. Вот прямо с первого дня. Не хотелось узнать эту страну и про эту страну. Меня приглашали на разные экскурсии — я не ехал. Не желалось ни смотреть, ни строить, ни искать. Ноль любопытства. А, собственно, откуда ему было взяться? Ну вот так… Наверно, мне должно быть стыдно сейчас. Как Толик в халате из того же фильма Сергея Соловьева — «я продукт этой страны». СССР, России. И я не начал привыкать и приживаться, я начал свыкаться и просто существовать, чувствуя, в зависимости от ситуаций, что «попал». Конечно, через некоторое время задумался, чем, в каких областях я бы хотел воплощаться. Что-то про людей и что-то, связанное с музыкой (тогда уже захотелось). Но само место, грубо выражаясь, не возбуждало, упорно.

И я пошел чего-то охранять. По ночам. Темно было, долго. Так скажу.

— На каком этапе вы пришли к соблюдению заповедей?

— История с географией. В какой-то момент стало совсем не по себе на исторической родине, и я все-таки решил попробовать в другом месте, куда виза не нужна. И этим местом стала Канада, а конкретно — город Монреаль. Прекрасный город! Влюблен до сих пор.

— Так кем вы туда отправились, просто туристом?

— Ох, ё-моё, история большой лжи. Просто беженцем я туда отправился, с парой таких же недовольных приятелей. В аэропорту Мирабель мы сдались полиции, нас отвели в иммиграционный офис, где я заполнил анкеты подающего на статус беженца. Прелестно, правда? Еврей, 23 года, беженец из Израиля. То, что я там понаписал и что потом еще писал и говорил у адвокатов… Ни одного слова правды. Все вранье. Давайте, я не буду это рассусоливать. За эту историю с моим беженством мне действительно до сих пор стыдно — вот прямо перед Государством Израиль. Короче, год я там прожил. Убедился, что мое странное отношение к Израилю — не блажь. Действительно — нет между нами того, что, наверно, должно быть у еврея с Эрец. А в Канаде я почувствовал давно не испытываемое «о, это оно!».

А самое главное и толковое, что там произошло, — я случайно познакомился и начал общаться с теми, с кем этого представить себе не мог. С «досами», с еврейскими евреями, с ортодоксами, бородатыми, в шляпах и сюртуках. Знаете, которые чего-то там молятся и какую-то Тору читают. Вот с такими, представляете?!

И как они вам?

— Неожиданно — очень! Во-первых, мне повезло, мой первый ортодокс, с кем я заговорил, в нерелигиозную бытность свою был режиссером. А это значит, и я тут же это увидел, удивился и оценил — умение мыслить нестандартно и образно, яркий характер и острое чувство юмора. Во-вторых, он, и прочие остальные там, оказался хабадником, и все, что это значит. Меня все их разговоры, их вопросы, их отношение ко мне (а ведь я им был никто) медленно, постепенно заинтересовывало, все больше и больше. Я знакомился с совершенно разными, новыми для себя людьми. Художник, бизнесмен, водитель автобуса, раввин, еще кто-то. Какое-то другое качество людей я увидел, другие отношения в семьях. У меня, слава Б-гу, потрясающие родители были и есть. Но тут что-то еще, очень важное, я почувствовал. Долго меня смущало, как они носятся с каким-то стариком, с Любавическим Ребе. Но тут, еще до того, как смог что-то оценить, связанное с его делами и словами, — я завис на его взгляде, на фотографиях. Я долго смотрел ему в глаза, точнее, на его глаза. И кажется, довольно быстро понял, сколько смог тогда, почему им так важен этот Ребе-Ребе-Ребе, почему столько радости, связанной с ним, и столько тоски по нему (а это было чуть больше двух лет, как он ушел). Я тогда еще не так чтобы себя видел и причислял к вот этому всему. Вообще не собирался делать практические выводы из этих, самых первых своих впечатлений.

Забавно, им удалось уговорить меня сделать брит. Смешная история была.

— И что Канада?

— Через год я вернулся в Израиль. Все, решил, хватит тусить, пора заняться любимым делом. Пора учиться музыку играть! В Израиле один мой знакомый гитарист отвел к Эмилю Кунину. Эмиль Ильич Кунин, бывший москвич, бывший физик, джазовый скрипач и педагог. Его тут, в Москве, многие корифеи помнят, по его учебнику «Скрипка в джазе» более молодые музыканты учатся. Рак по гороскопу. Очень непростой человек. Глубоко рыл, всякие тонкие вещи, без которых свинг не свинг. Одна из важнейших встреч в моей жизни. Начал меня, двадцатипятилетнего лба учить джазу, с самого начала. Задача была поставлена сделать из меня творческую единицу, типа Нэт Кинг Коула — вокалиста, умеющего аккомпанировать себе на клавишах (голос вроде был). И так он меня учил, что его методики я помню и применяю сам уже даже не в музыке, а, например, в воспитании детей, в общении со взрослыми людьми. Анализ задач, анализ возникающих по пути сложностей, деление сложных задач на более простые, не давать закрепиться неправильным навыкам, концентрация на процессе, атака, временный отход назад и так далее. И все шло замечательно. И факт моего возвращения в Израиль меня беспокоил, но уже меньше. Стало интереснее жить. А потом я чего-то начал скучать по тем бородатым дядькам с их вопросами. Звонил им, они меня слушали, в гости звали. «Женим тебя», говорили, «останешься в Канаде». Ну-ну… Потом как-то раз приятель дал почитать всякие мистические книжки. Ошо, суфизм, Гурджиев, Успенский. И начал я их читать, и получилась какая-то изумившая, взволновавшая меня каша из новых удивительных вещей из этих книжек, все эти идеи пробуждения сознания — и те мысли и воспоминания, что я привез с собой из Монреаля. И на этот раз я как-то быстро сделал свой первый еврейский вывод: книжки эти, бесспорно, прикольные, но, товарищи, ведь вот же знание, какое-то очень важное, про жизнь, про место, про время, про смысл. И его много, и оно, хочешь не хочешь, понимаешь сейчас или нет, но оно мое. Я еврей. Вот еврейство настоящее. Два плюс два равно четыре.

Я начал почитывать книжки по иудаизму, обдумывать, примерять прочитанное и быстро попал в некий интеллектуально-эмоциональный клинч. Увидел, что это не только интересно и умно. Оно еще с тебя спрашивает. Как я однажды в метро подслушал: «Чувак, Б-г — это круто». Да, Б-г — это… важно, перефразирую. Но Он не просто яркий персонаж, о котором можно читать и показывать Ему большой палец. У меня с Ним, оказывается, отношения, да еще и особые. А отношения надо выражать, проявлять. И вот Он сказал — как бы Ему было бы приятно видеть меня, Его такое дорогое творение, и как бы Он хотел, чтобы я распоряжался своей жизнью. По-своему, но учитывая Его во мне интересы и Его ко мне отношение. Это я, конечно, молодец, что понял. Но фактически все приходит к смене многих привычек, которые, как известно, «вторая натура». То есть очень близки тебе. Тут меня начало корежить. Да, нет, да, нет. Соблюдаю шабат — на фиг шабат. Кашрут, ох, надо — нет, не надо. И так далее. При этом голова и чувства уже перестроились. А вот привычки… Уже и не жалко их, но, черт возьми, как неудобно! Так прошло почти три года, упорно не хотел двигать свой комфорт. И мама переживала — русскоязычные газеты писали всякие ужасы про религиозных, а тут сын становится таким же.

— Со временем она смирилась?

— Более того, уже называет меня Шломо, а не Сережей. Субботние свечи зажигает. Однажды призналась: «Если бы была помоложе, тоже соблюдала бы заповеди».

А в Песах, 16 лет назад, уже утомленный собой, решил — ок, на этот раз не буду есть хлеб. И удержался. А как закончился праздник — «все, сдаюсь, руки вверх». И пошел. То есть полетел опять в Монреаль: «Можно, я на месяц приеду, позанимаюсь, поучусь?». Уже там быстро осознал — нет, не на месяц. Пробыл там полгода. Вернулся домой уже немного другим.

«ВОТ Я»

Шломо Полонский (фото: Eli Itkin)

Шломо Полонский (фото: Eli Itkin)

— Но и в Израиле вы не осели.

— До ноября 2003 года у меня было очень черное настроение. Жизнь была пуста, не хватало кошерного уже занятия, которое доставляло бы удовлетворение. И тут мне звонят, предлагают очередной шидух. Девушка из Москвы. Пообщались часа два, она отправилась на самолет. Мы продолжали переписываться, договорились, что я прилетаю в Москву. Меня встретили двое знакомых, привезли в МЕОЦ. И сразу — ощущение, абсолютно противоположное тому первому, в Израиле: «Я попал, но уже куда надо. Чувствую место, чувствую людей». За первый вечер познакомился с таким количеством людей, которое в Израиле не встречалось и за год.

— Вернемся к вашему знакомству с девушкой. Чем оно закончилось?

— Мы встретились еще пару раз, и в результате она сказала… «нет»! Я был удивлен, но не очень расстроился, безмерно радовало ощущение, что я, наконец-то, очутился в своей долгожданной тарелке. Позвонил маме: «Остаюсь». А дальше все пошло снежным комом. Устроился воспитателем в школу Зеева Куравского. Потом, через пять лет, когда мне совсем осточертело бегать с тфилином за детьми, раввин Берл Лазар предложил заняться молодежью в МЕОЦ. А потом меня осенило: все идет замечательно, но мне уже 29 лет, а еще не женат, а за все, даже самое замечательное, приходится платить временем своей жизни. И тут же нашел невесту. Хава, она из Украины, приехала на шабат к подруге — и ко мне, на шидух. Ее первый.

За тот шабат мы встретились два раза, разговаривали. Я понял главное: вот молодая девушка, и то, что я услышал и увидел, говорит мне — с ней можно начинать. А больше пока и не увидеть, пока не начнешь. И я спросил ее: «Ты что-то еще хочешь узнать?» Она улыбнулась и тоже спросила: «А ты?» Я крикнул в глубину квартиры: «Вайсман, что дальше делать?»

Жениться, наверное.

— Так и сделали.

С женой у нас 12 лет разницы, но точно — она взрослее меня. С ней порой и не пошутишь. Но чаще пошутишь. Бывает, я с ума схожу от мысли, что у меня уже четверо детей и они все меня любят. И я им — папа. Моя любимая история про наши взаимоотношения, когда внезапно я спросил старшую, тогда пятилетнюю, Фруму Малку, красавицу и умницу: «Фрума, а кто самая глупая, толстая и некрасивая девочка?», и она, не раздумывая, выпалила: «Я!» И мы стояли с ней вдвоем на улице, обнимались и хохотали, как бешеные.

«БРАТЬЯ БРИЛЬ И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ»

— Как возникла идея клуба «180 м2»?

— Раньше был только МЕОЦ, чистый и большой. Мне — дом родной. Но потом там поняли, что в плане привлечения молодежи МЕОЦ слишком, скажем так, величественен. А Москва — город клубов, разных. Надо добавлять форматов. Община выделила помещение, потом еще, деньги. Но и я был вынужден заняться фандрейзингом. Мы с моим другом и прекрасным дизайнером Шмуликом Ларцевым создали, я считаю, уникальную еврейскую площадку. Уже был небезызвестный Аарон Аронов. Затем приехал Михоэль Ставропольский, матерый профессионал и ледокол. Мы действовали вместе, но я не смог принять стиль Михоеля, чисто эстетически, видимо, уже более современный, более молодежный, чем мой. И нас развели по разным помещениям и возрастам. У него — JeWell. У меня — «180 м²». И это правильно.

— Кто является целевой аудиторией вашего клуба?

— К нам приходят на 90% несоблюдающие люди. Я надеюсь, что достаточно хорошо их чувствую и понимаю — что, как и когда сказать еврейского и вообще. А порой, и это, может быть, даже важнее: что, как и когда — не сказать. Как правильно сопоставить их часто однобокое понимание своих желаний и надобностей с более широкой картиной действительности. Да чтобы еще была какая-то толика еврейства, еврейского взгляда. Это важная часть моей работы, помимо тфилина, шидухов и проведения шабатов — помочь людям понять себя, в разных смыслах этого слова. А двигаться они будут сами, своими шагами.

Я как-то подумал — я не раввин, я не лидер. Да, могу чему-то научить. Но главное — я собеседник. Как у Тарковского в «Солярисе»: человеку не нужен космос, человеку нужен человек. Я бы добавил — и к космосу человек приходит через человека. Чем я занимаюсь? Наверно, экстремально прозвучит: лезу в душу и навожу резкость. Лезу в душу — не чтобы плюнуть в нее, а чтобы она зазвучала. В первую очередь для самого ее обладателя. И когда это происходит, когда вещи становятся более ясными или хотя бы менее мутными — я вижу оправдание факта своего существования. Правда.

— Кроме душевных бесед в клубе проходят и концерты. Кто из артистов произвел на вас наиболее сильное впечатление?

— В клубе много технических возможностей. И концерт провести, и кино показать на большом экране, и выставку организовать, и свадьбу сыграть. У нас выступало немало прекрасных музыкантов. Я больше всего сдружился с саксофонистами братьями Бриль, Авраамом и Давидом, и их соратником, пианистом Яковом Окунем. С ними как с той самой глупой, толстой и некрасивой девочкой. На одной волне и в одном темпе. Когда они играют — я слушаю, с открытым ртом. Когда мы разговариваем — они слушают. И у них тоже рот не закрывается — постоянно перебивают, жгут. Сложно с ними, все время хохочу.

— Традиционный вопрос: планы на будущее.

Сейчас работаем над уютом помещения, планируем новые программы. Пожалуй, главное — готовимся при клубе создать еврейскую службу знакомств. Конечно, не первую такую в Москве. Но будут свои особенности. Надеюсь, что на этом будет акцент в нашей работе — создание еврейских семей. Евреи сами и будут создавать, творить. А мы поспособствуем отсюда, из нашего еврейского культурного заведения.

 

Возможно, вас также заинтересует:

Версия для печати

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>