Журналист Девятого канала израильского телевидения успел побыть рокером, радиоведущим, лектором «Сохнута» и обладателем коллекции дорогих галстуков. К соблюдению заповедей его привлек рассказ Башевиса-Зингера, а карьерный рост в Израиле начался после письма Любавическому ребе. 

— Готовясь к интервью, я прочел вашу биографию на сайте Девятого канала. Родился в Минске, работал на радио. А учились где?

— Я учился в техникуме, потом в политехнической академии, но все техническое было не моим. В детстве хотел работать врачом. У меня дядя был военным врачом. Я любил медицину — к крови нормально отношусь, в обморок не падаю. Мне всегда казалось, что работа врачом — это настоящее. После техникума мне выдали характеристику, с которой, как мне сказали в военкомате, идут в тюрьму, а не в вуз.
Я всю жизнь мечтал работать на радио. В начале 90-х появились первые коммерческие радиостанции, была такая радиостанция «Радио Рокс». Мой знакомый шел с магнитофоном на плече, включил погромче: «Слышишь?» И у меня появилась мечта попасть на радио. К этому моменту я играл в рок-группе, пел, был лидером некоммерческого коллектива. Мы играли музыку, как говорится, от панка до фанка. В результате оказалось, что владелец первой белорусской радиостанции живет в моем доме. 

Конец 1991 года, Беларусь стала независимым государством, связи с Россией начали распадаться. Мы оказались в оторванном информационном пространстве, стало понятно, что не важно, кого ты берешь на работу, главное, чтобы был результат. 90-е — это было время, когда образовались ниши, и мы в них попали. Просто повезло. В Израиле такого нет, ты должен пройти определенные этапы, есть преемственность. Не было диких 90-х, когда вчера ты играешь на улице, а сегодня оказываешься у микрофона, и через месяц тебя узнают прохожие. Я бы себя, тогдашнего, на работу не взял: опыта ноль, кроме музыкального.
В конечном итоге в 1992-м я попал на FM-радиостанцию, стал диджеем, потом вел утреннее шоу, работал в службе новостей. Учился на факультете Европейского гуманитарного университета — «Международная журналистика». В принципе, это такая социальная медицина, если речь идет о хорошей журналистике.

— Не слишком ли громкое заявление?

— Журналистика призвана помогать людям, быть для людей, а не для самой себя. Полезность — это очень важный момент. Это я осознал в полной мере в процессе работы на радио. В какой-то момент, когда ты становишься узнаваемым человеком, к тебе обращаются, просят помочь. Тебе легче позвонить в государственную инстанцию и решить вопросы, привлечь внимание к человеку. Если этого не делать, работа будет впустую. Когда мне кажется, что я могу помочь, я должен помочь.

— Свой первый опыт в прямом эфире помните?

— Я делал программу про независимую музыку. Было ужасно сложно, большинство из нас этим никогда не занимались, у нас был ужасный язык, мы не умели практически ничего. Но благодаря этой радиостанции и театральному образованию владельца, нас очень быстро всему научили. У нас были преподаватели сценической речи. Мы прошли программу театрального вуза.

Борис Штерн (фото: Eli Itkin)
Борис Штерн (фото: Eli Itkin)

— Папа с мамой нормально отнеслись к тому, что сын не стал технарем?

— Для родителей это было очень важно. Любой мой успех был их успехом. Все, что получилось со мной, — это благодаря им. Я родился в рабочей семье, но родители дали мне хорошее образование, папа водил в филармонию, я учился в музыкальной школе, мама читала книжки. Им не понравилось, что я бросил политехническую академию, но моей работой на радио они гордились. Это был рок-н-ролл в чистом виде — ритм жизни неимоверный, я мог в четверг утром отработать смену, вечером сходить на репетицию, попасть на вечеринку, потом проснуться около микрофона, и так продолжалось неделями. Плюс все параллельные атрибуты. Такой образ жизни я изменил только тогда, когда начал соблюдать заповеди.

— Что вас привело в иудаизм?

— Я вращался в творческой среде и пытался определить свои отношения со Всевышним. Это было модным, все были одухотворенными. Я занимался восточными единоборствами, вокруг меня были люди, которые увлекались буддизмом, католицизмом, даосизмом. Религиозных евреев не было. А вот ассимилированные евреи, которые ходили в церковь, были. 

Я прочел все доступные на тот момент книги. Понял, что христианство и буддизм — это не мое, индийская философия не вдохновила. В какой-то момент, идя по дороге, купил в киоске журнал «ВЕК — вестник еврейской культуры», там было много интересных текстов. Я попал на рассказ Башевиса-Зингера «Корона из перьев». Он поставил точку в моих исканиях, я понял, что надо идти в синагогу. 

В конце 90-х несколько месяцев провел в языковой школе в Будапеште, учил английский. Потом приехал знакомый, сказал: «А ты знаешь, что сейчас Песах?» Я, попивая пиво, ответил: «Знаю, да, в Песах едят мацу». Он говорит: «А давай пойдем в синагогу?» В самом центре Будапешта есть огромная реформистская синагога, туда мы и пришли на утреннюю молитву.

Я был удивлен. Играл орган, мужчины и женщины вместе. Я был в минской синагоге, там все было по-другому. Еще один турист, из Германии, тоже был возмущен. Тогда мы втроем ушли искать другую синагогу и попали в Бейт-Хабад на утреннюю трапезу. Нас посадили за стол, угостили, американские бабушки прослезились, узнав, что мы из Советского Союза.

Борис Штерн (фото: Eli Itkin)
Борис Штерн (фото: Eli Itkin)

— Угостили, прослезились, что потом? Венгерский период закончился, и?..

Вернувшись в Минск, в субботу я пошел в местную синагогу. Потом был Рош а-Шана, Йом-Кипур… с этого момента все изменилось, я получил ответ на важный вопрос по поводу отношений с Б-гом. Мне стало абсолютно понятно, что если и быть кем-то, то соблюдающим евреем. Проблем с наркотиками у меня не было, в личной жизни проблем все спокойно, не было стресса, который тебя загоняет в религию, как это случается в Израиле — человек попадает в тюрьму, «дай-ка я кипу надену, Б-женька поможет». Через год сделал обрезание.

— Я видел в интернете ваши фотографии той поры. Галстук, рубашка и черная кепка.

— Я познакомился с людьми из минского «Сохнута». Мне предложили вести детскую группу, которая изучала еврейскую историю, холокост. 90% моих родственников погибли во время войны, чудом выжили единицы. Папина мама успела попасть на поезд с тремя детьми, пока они ехали, их обстреливали. Люди выбегали, бабушка поняла, что она не может выйти — будь что будет. Она была в определенной мере религиозным человеком. Все, кто выбежал из вагона, были расстреляны с мессершмиттов. Мамина мама ушла из Минска пешком с ребенком. Вдруг ее заметил водитель, коллега дедушки, который уже был на фронте. Он остановился, подобрал ее и еще нескольких, закинул в кузов. И так они эвакуировались. С папиной стороны выжил один племянник, его при расстреле закрыл своим телом отец, он потом всю ночь выбирался из могилы.

Мне было важно понять, что произошло. Готовясь к очередной встрече с детьми, я прочел книгу Эли Визеля про то, как будапештских евреев вывозили в Освенцим. Там описывалась религиозная среда. У меня были портреты папиных бабушки и дедушки, Муси и Бера. Они были религиозными. Я в какой-то момент понял, что, если хочу что-то сделать в жизни, должен быть таким, как они. Это моя компенсация за то, что тогда произошло. Можно помнить, рассказывать, но моя религиозность является продолжением дела убитых родственников. Они не были коммунистами, они соблюдали субботу, ели кошерное. Я читал эту книгу и плакал всю ночь. Я понял, что быть религиозным евреем — это единственный способ почтить память шести миллионов погибших людей, часть из которых я знаю лично. И другого варианта нет.

— Забегая вперед, где легче быть религиозным, в Израиле или в Беларуси?

— Религиозность за пределами Израиля дает энергетическую подпитку — ты не только понимаешь, что ты другой, ведешь себя по-другому, но и что ты правильно себя ведешь. Нееврей, который видит религиозного еврея, понимает, что именно так тот и должен жить. Нерелигиозный израильтянин имеет свой взгляд на еврейский образ жизни. Я все время работал в нееврейской среде, директор компании мог сказать: «Обеденный перерыв, иди, читай молитву». 

В Израиле на самом деле мне тоже повезло. Я как минимум не работаю в антирелигиозной среде. С точки зрения общества ты сидишь у него на шее, уважения нет. Когда в 2003-м я приехал, несмотря на легкую абсорбцию, был изрядно удивлен: нет дополнительного выходного в воскресенье, когда идешь устраиваться на работу, сначала косятся на кипу, потом спрашивают, что ты умеешь. В Беларуси это было как-то теплее, в Израиле — сложнее. Но есть заповедь жить в Израиле. Мой раввин р. Сендер Урицкий предупреждал: «Будет тяжело».

— Переоценки ценностей, характерной для тех, кто к религии пришел в зрелом возрасте, не было?

— Есть вещи, которые мне не нравятся, которые я не понимаю. Но я вырос в нерелигиозной среде, поэтому изучаю, присматриваюсь. Никто на голову мне не садится. По большему счету конфликт между светскими и религиозными искусственно раздут. Мы слышим 2% религиозных, которые живут на краю, в Меа-Шеарим, и 2% левых из Рамат-Авива. Все, что находится посредине, выглядит совершенно по-другому.
Я попал на канал в 2006-м, и ни разу ни один человек не оскорбил мои религиозные чувства. Но «Девятка» — это вариант топового израильского СМИ, туда попали лучшие. Да, светские СМИ бывают предвзяты к религиозным, но и религиозные СМИ предвзяты к светским. Можно взять номер «Ятен неэман» и прочесть, что там пишут о Тель-Авиве — это ж умереть и не встать! Светскую израильскую прессу, даже левую, отличает либерализм — даже в ультралевой «Гаарец» можно найти колонку человека правых взглядов.

Известный лектор Пинхас Полонский мне сказал, что на самом деле разделение между светскими и религиозными — очень субъективная вещь. В основном люди, которые живут в Израиле, отмечают все религиозные праздники, едят кошерное, по субботам не работают. Но выглядят как светские. Я в это не поверил. Теперь понимаю и вижу это. В Песах мы шли к друзьям, и я видел, что в Реховоте, где живу, идентичная обстановка в Йом-Кипур: ни одной машины, из окон раздаются праздничные напевы. В этом и есть весь Израиль.

Борис Штерн (фото: Eli Itkin)
Борис Штерн (фото: Eli Itkin)

— Вернемся к хронологии. Радио, приход к вере. Когда вы поняли, что «ехать надо»?

— В июле 2002 года меня с другом попросили выступить в летнем лагере «Сохнута». Приятель сейчас работает в Москве, он бизнесмен. Нас хорошо знали в еврейской тусовке, и кто-то из ребят спросил: «А вот если ты все-таки уедешь, то куда?» А я никуда не собирался — офис находился ровно между двумя синагогами. Утром молился в одной, днем — в другой. Кашрут соблюдать в Минске можно, молиться можно. «Сохнут» в начале нулевых очень грамотно изменил политику. Плана на число выезжающих нет, как в 80-х. Фокусироваться на алие необязательно. Я считаю, что не важно, где ты будешь евреем, важно им быть. География не имеет принципиального момента. Не важно, куда ты ходишь в синагогу, главное, чтобы ты туда ходил.
В 2002-м я был директором рекламного отдела на частном телеканале. Первый вызов в Израиль получил в 1989 году, наверное. Пришло сообщение о заказном письме, пришел на почту, протянул бумажку, мне выдали официальный конверт с приглашением от фиктивного двоюродного брата. Работники почты смотрели на меня с завистью. Но родители были против отъезда. Потом я не уезжал каждые два-три года.

Так вот, приехали мы в лагерь. У нас часы, дорогие галстуки, у друга лексус. И вот спрашивают меня, куда я уеду. Говорю: «В Израиль». И через полгода уже был в аэропорту имени Бен-Гуриона. 

— Не страшно было?

— Я понимал, что высокий социальный статус помешает моей акклиматизации в Израиле. Это безумно тяжело. В Минске на самолет тебя провожает полгорода, а в Тель-Авиве ты никто. Но у меня были друзья, они помогли. Первый год был очень тяжелым, безумно тяжелым. Через полгода мне предложили поехать работать в Гомель по линии еврейской организации. Поскольку мы хабадники, жена сказала: «Надо написать письмо Ребе». Мы написали, вложили в сборник «Игрот-кодеш». Раскрыли книгу и увидели ответ на письмо женщины, которая сообщает Ребе о том, что ее мужу предложили ехать эмиссаром Хабада в Индию. В Израиле он не может найти работу. И в ответе было сказано, что ни в коем случае уезжать не надо, муж должен более тщательно изучать Тору и хасидизм, а Ребе дает благословение на самореализацию. Я сильно удивился.

Но еще до этого понял, что надо что-то делать, срочно расслабиться. Выдохнуть, перестать суетиться. И я пошел учиться, у нас в синагоге есть уроки. Параллельно пошел заниматься тяжелым физическим трудом. В середине декабря подумал, а не позвонить ли на одну из радиостанций, куда я уже отправлял резюме. Звоню, снимает трубку программный директор. Я представляюсь. «Как твоя фамилия? Ты не поверишь, у меня в руках твое резюме. Читаю и не понимаю, почему ты у нас еще не работаешь». В середине января я уже был на радио.

— Какими были первые впечатления от Израиля и от новой работы?

— Ты заточен под «ту», зарубежную, реальность, приезжаешь и не понимаешь, что происходит. Первое, что я увидел на радиостанции, — старый пульт, такой у нас был в середине 90-х. Отсутствие всяких компьютерных штуковин, небо и земля. И внешний вид, конечно же. В медиатусовке России и даже Беларуси — рубашка за сто долларов, а в Израиле это не важно.
В какой-то момент я понял, что это не самое главное. Израиль — духовный центр мира, ему не надо быть центром культуры. И меня окружали очень профессиональные люди. Когда ты выдыхаешь, ты понимаешь, что это самая лучшая страна. Она вернула мне веру в то, что журналистика может быть востребована и может быть честной.

— Чем местная журналистика отличается от той, к которой вы привыкли?

— В Израиле не существует табу. Я несколько недель бегал к редактору: «Вот тут так-то пишут, а тут — эдак». Я ж из Минска, у меня внутренний цензор. Есть вещи, о которых нельзя говорить. Редактор хмыкнул: «У нас нельзя призывать к насилию. Обо всем остальном говорить можно».

Здесь не согласовывают интервью, здесь референт министра не просит список вопросов перед встречей. Был бы скандал, если бы это произошло. С тобой могут разговаривать нелицеприятно или отказать во встрече, но если ты уже пришел… Тут другая информационная среда.

В Израиле есть очень много порядочных людей в политике, как слева, так и справа. Был такой депутат кнессета Юрий Штерн, мой однофамилец. Мы пересекались раз пять-шесть. Друзьями мы не были. На каком-то мероприятии он вышел из зала, увидел, что я ловлю попутку, и говорит: «Садись, я тебя подвезу». Ты можешь прийти к ультралевому политику, и у него на книжной полке увидеть Талмуд. И с тобой он будет разговаривать вежливо, своих владимиров вольфовичей тут нет.

В СНГ не понимают ситуацию с Ольмертом. Для них премьер-министр — это человек, с которого не может упасть и волос. Президент, которого обвинили в сексуальных домогательствах, для них «мужик». В Израиле закон действует в отношении абсолютно всех. И никто не может запретить мне говорить. Если я считаю, что министр финансов Яир Лапид несет чушь, я об этом говорю.

— Как обстоит дело в соцсетях? Свои оппозиционные блогеры в Израиле есть?

— На всем постсоветском пространстве социальные медиа несут функцию альтернативных СМИ. В Израиле это ни к чему, в новостях и в соцсетях ровно та же повестка дня, и везде есть разные взгляды. Это и есть демократическое общество. 

Израиль — страна с небольшими рекламными бюджетами. Есть исключения, вроде Второго канала ИТВ с огромными затратами. Я был в ситуации, когда СМИ, в котором я работал, сравнивали с тем, что происходит в России. Во-первых, в Израиле нет такой обоймы государственных СМИ. Есть один гостелеканал и две информационные радиостанции. У тебя одна съемочная группа, а не десять, как в России. Здесь все выглядит чуть-чуть не так, но это выглядит нормально.

Другое дело, что израильские русскоязычные СМИ по уровню могут быть ниже российских. Есть тому объяснение — в журналистику пришли люди, которые ей в СССР не занимались. Был миллион людей, нужна была своя газета. И они работали в газете, старели, человеческий ресурс невозобновляем. Сегодня нет молодых русскоязычных израильтян, которые владели бы языком и готовы были бы работать в русскоязычных СМИ. А в России есть журфаки, новое мясо вбрасывается на рынок.

Все говорят о скорой смерти русскоязычных СМИ в Израиле.

— В течение 10–15 лет русскоязычная пресса не умрет. Есть критическая масса людей, владеющих этим языком. Мои дети двуязычны, они вряд ли будут читать прессу по-русски, но между собой они общаются именно на языке Пушкина и знают, кто такой Пушкин. Не может умереть то, что необходимо. Существует определенная прослойка людей, которой интереснее смотреть новости по-русски. Даже несмотря на знание иврита.

— Почему?

— Во-первых, иврит — это не родной язык, это не хорошо, не плохо, это факт. Во-вторых, тебе интересно видеть интерпретацию новостей, сделанную людьми, такими же как и ты. Кроме того, нас смотрят и за рубежом. Девятый канал смотрят в России, на Украине, в Австралии, США и Германии. Это визитная карточка Израиля. Израильское информационное пространство уникально. Ты можешь жить в Мухосранске, включить ТВ, и на любом языке в любом выпуске новостей будет упоминание об Израиле.

Понятно, что тиражи русскоязычных газет уменьшились, число сайтов увеличилось, телеканал съел последний человеческий ресурс, но это все будет перетекать и трансформироваться. Израильская пресса технически отстает от американской. Например, в плане использования new media. Так, журнал Newsweek закрыл типографию, ушел в iPad, и люди платят. В Израиле этого нет. На наших глазах газета «Маарив» разорилась — печатная версия хорошей газеты уже никому не нужна, по утрам на станции поезда можно получить газету бесплатно. Но и это не надо, люди воспринимают информацию через экран смартфона. СМИ должны уходить в планшетники. Это немножко получается у «Гаарец» и «Джерузалем пост». У Ynet лучший израильский ресурс в интернете.

— Я так понял, что, несмотря на работу на телевидении, вы по-прежнему выделяете радио из других средств массовой информации.

— Радио — самое оперативное СМИ и уступает разве что интернету. Мне это приятно было видеть. Ты садишься в маршрутку и слушаешь радио, в офисе работает радио, во время войны — сплошное радио. Отличие радио от телевидения заключается в том, что тебе не надо заботиться о внешнем виде. Еще в Минске моя учительница, которая пришла на радио с ТВ, радовалась: «У меня прыщ вылез, и что? Меня это не беспокоит!»

Еще в Минске я понял, что, когда утром или вечером начинаю эфир, меня слышит несколько миллионов человек. Это элемент чуда. На телевидении такого нет. Но иногда и в Реховоте на улице подходят люди: «А мы вас узнали! Вы живете в нашем городе? Как приятно». Помню, захожу в автобус, подходит крошечный старичок, ниже меня: «Ты Штерн? На телике работаешь? На экране ты выше кажешься!»