В сентябре я был в Израиле в период праздников, у каждого свой Израиль, у каждого свой путь и ключ к пониманию уникальной страны, ставшей для многих настоящей родиной.

Я — советский еврей, я не был отказником, не учил иврит в 70-е по маленькой книжечке на папиросной бумаге, но всегда считал себя евреем, несмотря на некоторые неудобства, с этим связанные. Времена меняются, и то, что когда-то было немыслимым, свершилось, и теперь надо просто взять билет — и через четыре часа ты приземляешься на летное поле Бен-Гуриона, ты в Эрец-Исраэль.

Я и раньше был в Израиле, но соприкосновения со страной и народом не произошло. Взгляд туриста не очень пристальный, он скользит по поверхности и не проникает в сердце, это было со мной три раза, когда я в Израиле отдыхал. А в этот раз, с помощью моих друзей, мне удалось, кажется, приоткрыть дверь и взглянуть на свою историческую родину под другим углом.

Первое, что бросается в глаза, чисто внешнее сравнение с тамошними обитателями, — их глаза.

Советский еврей всегда смотрит украдкой, как-бы искоса, чуть прикрыв глаза, он прячет взгляд, боясь натолкнуться на колючки и неприязнь окружающих, выдержать взгляд суровой действительности не каждый сможет, глаз еврея из диаспоры всегда напряжен, он озирается, ждет подвоха, такой напряженности есть причины, они были раньше, они есть и теперь, несмотря на заклинания отдельных оптимистов, что в России наступил золотой век для евреев.

Израильтяне смотрят широко раскрытыми глазами, они не вздрагивают от взглядов инородцев в многотысячной и разноплеменной толпе, они дома, они идут и улыбаются, расправив плечи.

Они идут гурьбой с кучей детей: с грудными младенцами на руках, с детками постарше в колясках, с мальчиками и девочами, снующими вокруг, со старшими детьми, почтительно ведущими старцев и бабушек под руки.

Они идут к Стене Плача и смеются, они разные: черные и белые, в кипах и соболиных шапках, в халатах и элегантных черных костюмах и шляпах от фирмы «Борсалино», в кедах и кроссовках. Их много, их тысячи, они правильно понимают заповедь «Плодитесь и размножайтесь», каждый ребенок желанен, на каждого хватит хлеба, а особенно любви, ею пронизано все в Израиле, ко всем, но особая статья — дети и старики.

Я видел это своими глазами, в стенах Старого города, в больнице Петах-Тикве, в доме-отеле для стариков, в поселении под Хевроном, в студенческом Ариэле и в детском саду в богатом пригороде Тель-Авива.

У них нет неисполненных желаний, они дома, они ждут Мошиаха, они ждут Третьего храма, где каждому воздастся по делам своим.

А многие не ждут, они действуют, как Шломо Нееман и его друзья, они собираются сами построить храм, они решают, как подготовить Иерусалим к встрече Мошиаха, они готовятся в прямом смысле, делают проект приспособления города к приходу миллионов паломников, проектируют новое жилье, коммуникации, инфраструктуру и все такое прочее.

Я видел героев, настоящих героев, не бумажных пионеров-героев, не фанерных героев и неизвестных солдат, не бравых тыловых старичков из Смерша, бренчащих медальками на парадах, а живых, молодых и сильных и без наград, в Израиле нет боевых наград, там считают, что свободная Родина и есть награда. Один из них — Шломо Нееман, молодой человек с библейской бородой, с умными глазами и с энергией, равной атомной электростанции. Он — солдат, он прошел две войны, он живет в поселении под Хевроном и до сих пор сражается за Родину, за свою родину, он родился в СССР, в далеком Биробиджане, где его предки надеялись обрести свое место в семье советских народов, они искренне верили, что там они найдут свое счастье и их наконец оставят в покое, но не получилось, и виной этому были не они.

У Шломо пятеро детей, красавица жена и железная воля человека, способная сокрушить любую преграду, он спит с пистолетом, он историк и ученый, это он собирается строить Третий храм, и он его построит. И таких, как он, много, я видел его в крохотном мальчике с пейсами, я видел его в стайке молодых людей, идущих из ешивы, я видел его в седобородых патриархах, степенно молящихся у Западной стены, мне кажется, что Мошиах уже здесь, он среди нас, но многие еще этого не понимают.

За три ночи в Старом городе я увидел сотни тысяч евреев, красивых и сильных, молодых и старых, свободных людей, вышедших из плена, они были свободны и с ясной целью, и их дорога, по которой они идут, не безупречный хайвей, а трудный путь к цели, полный преград, но они идут и, конечно, дойдут, до самого конца.

Я видел мальчиков и девочек с автоматами, они защищают свою землю не по приказу министра обороны, а по зову сердца, я сам служил в армии, я знаю, что это такое.

Я в армии ни разу не засмеялся. «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется» — так грустно шутил мой командир старшина Приходько, не раз называвший меня жидком десять раз на дню, он был чистым сатаной. Думал, что больше не встречу его в своей жизни, но на парковке каньона в Герцлии я узрел в старике-охраннике поступь своего командора.

Оказалось, жив курилка. Я его окликнул, он меня узнал через 40 лет, и мы обнялись. Он в Израиле 20 лет, «выехал» на соседке Розе, ставшей ему женой, и его дети воевали с арабами, а один вообще закончил ешиву.

Он сказал мне: «Мне здесь хорошо, нет москалей и совдепии». Он еще раз обнял меня, как родного, и мы расстались. Вот так обетованная земля перепахивает судьбы.

Я встречался с друзьями своей юности, встречи через 40 лет не всегда бывают простыми; разная жизнь, разные пути, образ жизни иногда разводят людей навсегда, иногда между ними Иордан, разделяющий людей и даже ставящий их по разную сторону баррикад.

Мой случай был счастливым: мои ребята до сих пор живы и здоровы, они работают, преуспели, их дети выросли израильтянами, они служили в армии, выучились, многие уже не помнят свое место рождения, но язык знают. Друзья признались мне, что их Родина — Израиль, без пафоса, без оглядки по сторонам, не в парткоме и не на профсоюзном собрании, где решалось, кому дать квартиру, а кому — детский комбинезон.

Они и в СССР были умными и учеными и в Израиле не пропали. Дураки остались дураками, но тоже не пропали, брюзжат иногда, что на заводском обеде им дают только левые куриные ножки, а они более жесткие, и они борются в своих профсоюзах за свои правые ножки. Есть те, кому плохо, такие тоже есть, это особая порода людей, им везде плохо, они клянут правительство и партии, полицию, возмущаются изощренной бюрократией в страховых компаниях и больничных кассах, совершенно забыв, как они стояли по стойке смирно перед любой паспортисткой и сучкой из домоуправления. Да, есть проблемы, иногда очень жарко, иногда стреляют, иногда просто болит живот, а кажется, в этом виноват Израиль. Человек всегда человек, он не камень, он теплый и живой, у него нет мотора, он не машина, у него только сердце, и оно болит. А иногда болит душа и душат воспоминания, а в них ты помнишь себя начальником отдела проектирования галош, валенок и сапог для рыбалки. Ты был кандидатом наук в Торжке, почти Энштейн, а теперь сидишь на парковке на окраине городка, на пустынной горе, где внизу мерцают огоньки арабских деревушек, а ты сидишь со своим бутербродом и кока-колой без сахара и вспоминаешь, как тебя ценили и уважали в трудовом коллективе, как ты висел на доске почета и на майские тебе давали премию за успехи в социалистическом соревновании по плану опытно-конструкторских работ. Но об этом здесь никто не знает, а ты знаешь, что твои сверстники давно сгинули в России в разгул шоковой терапии — от голода, болезней и стыда за поруганную жизнь. И они давно на кладбище под красными звездочками, а ты еще крепкий старик— чемпион больничной кассы по потреблению лекарств, и еще ты работаешь на этой проклятой стоянке, и Роза твоя еще скрипит, и довольно громко скрипит новыми зубами вместо коронок и мостов из цыганского золота. Над тобой небо со звездами, да, рядом с тобой живут арабы, но лучше иметь соседей-арабов, чем покойников-коллег на городском кладбище под Серпуховом.

«Мой путь» — так давно пел его великий Фрэнк Синатра — он у каждого свой. На этом пути случаются потери, на этом пути я потерял папу, польского еврея, единственно спасшегося из большой семьи, сгоревшей в печах Аушвица. Его спасла моя мама, вывезла из Белостока в 39 году, мамы тоже уже нет. Они были евреями и никогда этого не скрывали, моя мама никогда не стирала в субботу, и это единственное, что она могла себе позволить из традиции, не считая бульона из клецок, цимеса и кисло-сладкого мяса. Это было не из страха, просто инстинкт самосохранения. Да и где ей было научиться другому, если ее папа умер в Гражданскую, а бабушка моя вообще была сиротой и жила в русской семье? Папа мой кое-что знал, но после холокоста он разлюбил Творца, не мог простить Ему гибель своей семьи.

Я их не виню, они мне дали все, что могли, воспитали, как умели, и вечный покой им и безмерная благодарность.

Мой друг, стоя на балконе дома напротив Стены Плача, рассказал мне, что коэны шли к жертвенникам на Храмовую гору не по ступеням, а по пандусу. Медленно, шаг за шагом, они преодолевали свой путь, мне нравится эта история.

Я сам иду по пандусу своей судьбы, преодолевая собственные страхи, терзания, боли прошлого и ночные терзания, я иду…

Когда-то мне нравилась песня Высоцкого «Привередливые кони», и там были слова «В гости к Б-гу не бывает опозданий…» — я только сейчас стал понимать, что автор имел в виду. Я иду по пандусу своей судьбы и надеюсь, что дойду, успею к приходу Мошиаха…

 

Валерий Зеленогорский — Писатель, арт-директор, продюсер. В прошлом — руководитель отдела в НИИ, директор популярных эстрадных артистов в конце 80 – начале 90-х годов прошлого века, продюсер гастролей западных звезд, среди которых Элтон Джон и Стинг. Является постоянным автором журнала «Медведь», газеты «Московский комсомолец».
Валерий Зеленогорский — входит в десятку самых лучших рассказчиков Москвы.