Несколько лет назад мне довелось беседовать с одним палестинцем. Житель Хеврона, около 50 лет, отец семерых детей, он никогда, насколько мне известно, не принимал участия в диверсиях против Израиля, хотя и в исполком Всемирной сионистской организации тоже не входил. Говорили мы по душам, и я спросил его, что он думает о евреях, Израиле и обо всем вокруг. «С вами произошла трагедия, — сказал мне этот простой строительный подрядчик. — Вас так долго и планомерно истребляли, что вы поневоле сделали эту модель отношений с окружающим миром единственной. Вы все еще живете Катастрофой», — закончил он свою мысль, выразив несколькими предложениями суть одного из сложнейших узлов формирования коллективного еврейского самосознания в Израиле.

Мало что в Израиле пользуется таким почетом и уважением, как образ жертвы. В Израиле вообще весьма выгодно быть жертвой чего бы то ни было и кого бы то ни было. Будь ты этническое, сексуальное или социальное меньшинство, тебе гарантировано покровительство элиты и участие в высоких раутах, где, правда, никто не даст выйти за пределы раз и навсегда отведенной тебе роли. Но, как правило, жертве этого   достаточно. 

Катастрофа, однако, стала не просто историческим событием, которое помнят и память о котором чтут. Она превратилась в формирующий фактор коллективного самосознания израильтян, событием, которое присутствует во всех мало-мальски серьезных выступлениях израильских политических деятелей. Ее упоминают к месту и не к месту во всех общественных дискуссиях, ею щедро спекулируют политики, на ней делают пиар. Все это, кстати, не отменяет того факта, что многие, пережившие Катастрофу, подчас просто нищенствуют в Израиле, но, как известно, дружба дружбой, а табачок…

Естественным образом тема Катастрофы особенно громко звучит в канун Дня Памяти Катастрофы, который отмечается каждый год 27-го нисанаяо. И считается почти аксиомойм, что создание Государства Израиль стало прямым следствием Катастрофы. Если не вдаваться в степень истинности данного утверждения, очевидно, что оно вызывает ряд вопросов, требующих осмысления. Например, каково наше право на эту землю, коль скоро государство тут создано лишь потому, что просвещенный мир после Катастрофы дал  измученному остатку нашего народа малюсенький кусочек территории. И так ли уж в таком случае неправы арабы, анти- и постсионисты всех мастей, утверждающие, что Израиль — это государство, основанное на несправедливости, которой пытались исправить другую несправедливость. Довод о праве пережившего Катастрофу народат на убежище упоминается едва ли не чаще, чем элементарное, очевидное право еврейского (как и любого другого) народа на свою землю. 

Сделав Катастрофу главной точкой всех действий и мотивировок,   Израиль раз за разом оказывается в ловушке, которую сам для себя смастерил. еОчень просто и пропагандистки беспроигрышном показать лагерь палестинских беженцев где-нибудь под Шхемом, театрально вздохнуть и произнести что-то вроде: «Так себя ведет народ, переживший холокост». И с этого момента любые доводы становятся бесполезными. Создав единственную отправную точку для оценки любой проблемы региона, Израиль теперь пожинает плоды такого шага. 

Но и политики с другой стороны политического спектра не брезгают терминологией Катастрофы. «Израиль не будет Чехословакией 1938 года», «соглашения с палестинцами — это все равно что сговор Чемберлена с нацистами» — это только часть риторики с пробуждением памяти Катастрофы, которую используют правые. А крылатое высказывание бывшего министра иностранных дел Израиля Аббы Эвена, назвавшего   границы государства до Шестидневной войны  «границами Освенцима» (1969), уже давно заняло почетное место в арсенале сторонников единой и неделимой Эрец-Исраэль. И вновь нельзя не спросить, является ли этот довод — если он такой основополагающий — достаточным для удержания земель, которые нам не принадлежат, и лишения гражданских прав коренного населения, на этих землях проживающего? Крайне редко высказывается единственный способный быть убедительным ответ: это наша земля, и мы будет отстаивать свое право на нее, даже если ангел, спустившийся с неба, гарантирует нам безопасность и мир. Этот довод, однако, по мнению израильского мейнстрима, даже той его части, которая с ним согласна, чересчур неполиткорректен и способен вызвать ненужные осложнения. Так что мы лучше снова вспомним о Катастрофе. 

Своего апогея явление пестования Катастрофы достигло в связи с темой атомной угрозы со стороны Ирана. Справедливости ради признаем, что здесь нельзя предъявлять претензии одному лишь Израилю. Немало потрудился на этой почве уже бывший президент Ирана Махмуд Ахмадинеджад, раз за разом объявлявший холокост выдумкой сионистов. Израильское руководство тем не менеео легко пошло у него на поводу, именовав этого клоуна новым Гитлером. Почти нет выступления премьер-министра или кого-то из высокопоставленных чиновников, в котором иранская угроза не сравнивалась бы с Катастрофой. Действует ли такое сравнение на делегатов ООН из Суринама, Кот-д’Ивуара и Германии? Сомнительно. Да и нет необходимости доказывать свое право на жизнь напоминанием о тех временах, когда это право ставилось под сомнение. 

Из истории Катастрофы, как и из любого исторического факта, можно делать разные выводы. В Израиле уже давно идет дискуссия, которую условно можно обозначить «Восстание в Варшавском гетто против Исраэля Кастнера». После многих лет, в течение которых героизм повстанцев Варшавского гетто противопоставлялся несионистскому галутному поведению, все чаще звучат голоса в пользу «мирного решения конфликта». Исраэль Кастнер — один из лидеров сионистской организации в Венгрии в те годы, ведший переговоры с канцелярией Адольфа Эйхмана, обвиненный израильским судом в «сотрудничестве с дьяволом» и позже застреленный в Израиле при до конца не выясненных обстоятельствах, является фигурой, наиболее ярко отражающей этот подход. После многих лет пребывания в общественной опале Кастнер, и, что более существенно, его подход реабилитируются и становятся своего рода маяком для немного заблудившегося израильского «корабля». В этом же духе идет и магистральное внедрение истории Катастрофы в головы юных израильтян. Для них изучение данного вопроса неразрывно связано с посещением «Яд ва-Шема» (вместо наскучивших школьных занятий) и для старшеклассников — поездкой в Польшу для более острого эмоционального осознания этих страшных событий. Однако зачастую эти поездки сопровождаются эпизодами, выходящими за рамки запланированной программы: пьяными дебошами, разнузданным поведением и иными совершенно непедагогическими явлениями. Эта тенденция может быть объяснена по-разному, однако утрата трепета перед памятью Катастрофы налицо. И предположение, что эта утрата во многом является реакцией на эмоциональный «перекорм», не кажется таким уж нелогичным.    м  

Культ жертвенности, а вернее, использование реальных трагедий прошлого в качестве обоснования сегодняшних действий, может иногда приносить успех, но он не может быть краеугольным камнем государственной политики и ее разъяснения. Не говоря уже о том, что в противостоянии с палестинцами победить, взывая к жалости, невозможно. Хорошо отлаженная пропагандистская машина палестинцев, использующая весь арсенал дезинформации и передергивания фактов, поставляет западному миру столь желанные им «доказательства исконной еврейской вины».  Поэтому все попытки перещеголять палестинцев в битве за жалость обречены на провал. В момент написания этих строк стало известно, что в поселении Псагот террористом тяжело ранена девятилетняя девочка. Вряд ли эта новость попадет завтра в передовицы западных газет и, уж во всяком случае, определенно не изменит базисного отношения к происходящему в нашем регионе. 

Одной из главных проблем Израиля остается отсутствие ясной политической и, если судить по утверждениям информированных людей, оборонной доктрины. Их место заняла стратегия выживания, основанная на пиаре образа жертвы, что изрядно подпитывается тяжелейшей реальностью, в которой существует Израиль. Использование сверх всякой меры  темы Катастрофы — это лишь пропагандистский пик. И, как любой пик, он не может приносить плоды слишком долго.